Вернись. Сюда.
Эбби вскочила на ноги, будто собираясь бежать, но вдруг остановилась. Всё её тело окаменело. Руки и ноги не двигались. Она едва дышала. Потом медленно, скованно повернулась. Глаза были полны слёз, рот застыл в беззвучном крике. Словно автомат, она механически вернулась в мастерскую и замерла там с пустым лицом, точно игрушечный солдатик.
Аделия захихикала. Голова её была вывернута на тонкой, как трубка, шее, словно у повешенного. Сквозь шелушащуюся, растрескавшуюся кожу проступал череп. В копне сухих, как солома, волос пауки плели паутину.
Девчонка будет стоять наготове, пока я не прикажу иначе, — сказала она, скрипнув челюстью на шарнирах. — Она моя игрушка, и я буду с ней играть.
Эбби тихонько заскулила.
Вуди трясло. У Аделии появилась новая игрушка. Она будет играть с ней, пока не наскучит, а потом выбросит. К тому времени Эбби и сама превратится почти в куклу… бездумную, сломанную, лишённую души.
Лицо Аделии было рассечено, будто ударом топора. Оно злобно ухмылялось; стянутая швами плоть натягивалась на черепе, разорванные губы обнажали пожелтевшие зубы.
— Теперь она должна танцевать! — пронзительно взвизгнула Аделия. — Должна двигаться и развлекать!
Вуди стоял, холодный как лёд, обливаясь потом. Его знобило, голова кружилась, сердце бешено колотилось, но это случилось: Эбби затанцевала. Она раскачивалась и подпрыгивала, выбрасывала ноги, держала руки над головой, словно балерина, и кружилась по комнате. Делала пируэты, вертелась как жалкая пляшущая марионетка.
Смех Аделии разносился по убежищу.
Так продолжалось довольно долго, пока Эбби окончательно не выбилась из сил и не рухнула на пол, тяжело дыша. Глаза её были остекленевшими и невидящими, как у собаки, попавшей под машину.
Шли дни, и Аделия вынашивала планы, которые, как знал Вуди, будут чудовищными до предела. В ней таились холод и ледяная жестокость, способная превратить любое тепло в лёд. В клетке её рёбер билось чёрное сердце, полное дьявольской злобы и разврата. Когда она закончит с бедняжкой Эбби, от той не останется и столько, чтобы набить подушку.
А ведь такая славная девушка, думал он, пробираясь сквозь вечную пыльную бурю, которая дула и дула, завывая, как призрак, среди выпотрошенного города. Всё вокруг скрипело и дрожало, раскачивалось и стонало. Город походил на смертельно раненого зверя, бьющегося в предсмертных судорогах.
Улица была завалена обломками: опрокинутыми автобусами и фургонами, автомобилями, почерневшими от чудовищного жара взрыва. Здания обрушились сами в себя; столбы телефонных линий и тянувшиеся от них провода спутались на улицах, словно силки. Вуди знал, что забрёл в гиблую часть города. Остаточная радиация здесь, должно быть, всё ещё была очень высокой.
Ты нарочно подставляешься? — подумал он. — Надеешься умереть, потому что не хватает духу покончить с собой? Тогда сними противогаз и дыши. Просто дыши.
Нет, нельзя было думать о таком. Аделии это не понравится. Даже за много миль она слышала его мысли.
На тротуарах и уцелевших кирпичных стенах ему попадались жуткие тени — чёрные силуэты мужчин, женщин и детей. Их тела заслонили ослепительный свет и жар бомбы, на долю секунды приняли на себя вырвавшуюся энергию, а затем испарились. Их последний миг на земле был выжжен вспышкой и запечатлён навечно.
Сквозь бурю он пробрался на следующую улицу. Среди развалин белели сотни костей. Казалось, в тот день люди собрались здесь специально, чтобы умереть.
Пробираясь между ними, он снова подумал об Эбби.
Вуди знал, что время от времени Аделии приходилось отдыхать: даже режущее лезвие её разума, острое, как хирургический скальпель, требовало заточки. В такие часы она впадала в оцепенение и становилась почти беспомощной. Он с трудом сглотнул, замышляя неповиновение, обдумывая открытый мятеж. Тогда он мог бы уничтожить её. Разбить на составные части. Сжечь останки. И Эбби стала бы свободна. Он дал бы ей еды и припасов, велел бы бежать, бежать, бежать отсюда как можно быстрее и никогда не оглядываться. Спасти её было в его силах…
Вуди напрягся.
Что-то происходило. Воздух вокруг словно ожил, и ветер тут был ни при чём. Лежавшие вокруг кости зашевелились. Перекатывались грудные клетки. Стучали бедренные и локтевые кости. Позвонки с костяным перестуком перекатывались, словно игральные кости. Черепа клацали зубами.
— Прекрати, Аделия! Прекрати!
Среди развалин раздался её истерический смех. Он метался вокруг, отражаясь отовсюду.
Я слышу твои мысли, жалкий червяк! — взвизгнула она у него в голове. — После всего, что я для тебя сделала, ты ещё смеешь мне не повиноваться!