— Ты и правда думала, что сможешь сбежать? — спросил он, подойдя достаточно близко, чтобы она услышала. — Она никогда тебя не отпустит!
Лицо Эбби было выбелено пылью. Она стёрла её рукой, закашлявшись.
— Нет… нет, но ты можешь! Ты можешь меня отпустить! Я никогда не вернусь! Уйду далеко-далеко!
— Всё не так просто!
— Именно так!
— Нет!
— Станет так, если ты позволишь!
Он покачал головой. Зачем она говорит загадками, требует невозможного? Разве не видит, что творится вокруг? Не чувствует яростного раздражения, ненависти и извращённой враждебности Аделии? Не понимает, что Аделия — разгневанный бог, которому невозможно противиться? С каждой секундой, потраченной на эту бессмысленную болтовню, она приходила во всё большую ярость.
— Просто отпусти меня! — закричала Эбби, умоляя его. — Освободи!
Вуди покачал головой. У него не было времени объяснять ей, как всё устроено и как было всегда. Как Аделия бесчисленные годы издевалась над ним, оскорбляла, унижала, ломала по кусочку, расколола его скорлупу и вытягивала внутренности петлю за петлёй, пока от мужчины в нём ничего не осталось. Лишь выхолощенный прихлебатель, лишённый собственной воли.
Кукла, да, именно кукла. День за днём она дёргала за твои ниточки, пока ты не потерял над собой власть и не взял топор, чтобы разделаться с этой мерзкой старой каргой.
Да, уж это-то он помнил.
Кровь — сколько же было крови, она брызгала и капала, воняла гнилью и болезнью, как сама ведьма, из которой вытекала.
Но даже тогда Аделия оказалась слишком порочной, чтобы умереть. То, что жило внутри неё, — больной, злобный разум, дьявольская воля к жизни — отвергло смерть. Разрубленная на куски, словно насосавшийся крови червь, она всё ещё жила отдельными частями: они извивались и ползали. Отсечённая голова всё ещё смеялась над ним.
Жалкая, ничтожная жаба! Даже этого ты не сумел сделать как следует! — гоготала она, выплёвывая яд, словно плюющаяся кобра. — Никогда, никогда тебе от меня не избавиться! Я навеки поселюсь призраком в твоих костях!
Изрубленные, окровавленные части тела двигались вокруг него, подступая всё ближе.
Теперь, кукольник, посмотрим, кто здесь настоящая кукла, а кто кукловод! Ты воссоздашь меня! Заставишь снова жить, дышать и ходить!
Обезумев от всего этого, пуская слюни и захлёбываясь воспоминаниями об ужасе, который он сотворил и выпустил в мир, Вуди схватил Эбби и яростно встряхнул.
— Нет времени! Если я сейчас же не приведу тебя обратно, она явится за нами обоими! Неужели ты не понимаешь? — закричал он ей в лицо. — Накажут не только тебя, но и меня…
— Нет, — сказала Эбби. — Она мертва! Она живёт лишь благодаря тому, что находится внутри тебя! Это ты даёшь ей жизнь! Твоя вина наделяет её силой!
Вуди отшатнулся, сорвал противогаз и зажал уши, отказываясь это слушать.
— ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО ОНА! ВСЕГДА ОНА ТВОРИЛА УЖАСНЫЕ ВЕЩИ! НЕ Я! ЭТО НЕ Я!
И тут он понял, что уже слишком поздно.
Слишком, чертовски поздно.
Он почувствовал, как энергия бури сосредотачивается, точно луч света. Температура резко упала, изо рта пошёл пар. Холодные пальцы поползли по позвоночнику. Глаза едва не вылезли из орбит. Вокруг него будто расхаживали безымянные тени.
О, пожалуйста! Я вёл её к тебе! Клянусь!
Из клубящихся облаков пыли и мельчайших частиц возникла фигура. Она ковыляла вперёд неровной, скачущей походкой. Эбби увидела её и издала пронзительный, надломленный крик. А когда Вуди взглянул на неё, то разрыдался и обмочился.
Аделия вышла из бури. Заметив их, она ускорилась и почти изящно засеменила на длинных ногах, словно насекомое — палочник или, быть может, богомол. Но ничего изящного в ней не было. Она представляла собой гротескный, перекошенный ужасный манекен, слияние разнородных частей, двигавшихся в щёлкающем, скрипучем симбиозе. Чудовищный сплав дерева и мёртвой плоти, шарниров и шаровых суставов, костей цвета слоновой кости и оживших палок.
Она остановилась в десяти футах от них. Изорванные остатки посеревшего савана хлопали вокруг неё, словно простыня на бельевой верёвке, открывая внутреннее устройство: шестерни, зубчатые колёса и механизмы с жужжанием вращались в выдолбленном туловище. Голова поворачивалась на искривлённой шее, скрученные проволокой кости дрожали, кукольные конечности мезко тряслись. Единственным стеклянным глазом, жёлтым, как моча, она оглядела Эбби и Вуди.
Значит, вы теперь заодно? Моя маленькая кукла и моя любимая игрушка объединились?