Пока Бык пожирал банку чили, не переставая стонать из-за язвы, Глэдис от консервов отказалась и принялась грызть залежалые «Доритос».
— Ну, я весь — внимание, — сказал Черничный Том, потирая мозолистые ладони так быстро, что я ждал, когда из них посыплются искры. — Теперь, выкладывай всё и ни одной подробности не упускай.
Глэдис расплылась в улыбке.
— Винный магазин на углу Двадцать восьмой улицы и Пайпер. Целёхонький. Никто не тронул. Только руку протяни. Там столько горючего, что мы полгода сможем в нём мариноваться. Верно, Бык?
— Оно точно так и будет, — сказал Бык.
Старая добрая Глэдис. На Сладкую Люси у неё был настоящий нюх: если где-нибудь завалялась бутылка, можете не сомневаться — эта девчонка её отыщет. Та ещё была штучка. Умела себя подать. В прежние времена, когда какой-нибудь добросердечный самаритянин заводил с ней разговор о пьянстве, она либо смеялась ему в лицо, либо, если чуяла, что слезливой историей можно выклянчить пару баксов, начинала плести такую трагедию, что вместе со слезами выжимала из слушателя и пятицентовики. Настоящий скорбный номер, будто прямиком с ирландских поминок: что-нибудь о том, будто мать у неё была проституткой, отец-наркоман умер с иглой в руке, а сама она с тринадцати лет ничего, кроме улицы, не знала, Господи помоги.
Пока мы слушали, Глэдис изложила план.
Нужны были всего лишь тележки из супермаркета, которых в нашем загончике имелось предостаточно — нижайше благодарим «Дуэйн Рид», — немного скрытности и целая прорва куража. Последней у нас, разумеется, всегда хватало. Не будь её, чёрта с два мы продержались бы так долго: лежали бы уже много лет кверху пятками, а обглоданные крысами кости белели бы на солнце.
Всё это невероятно меня воодушевило, потому что ничто, чёрт побери, не заводило меня так, как припрятанные запасы выпивки. Я давно так жил и всё ещё держался, несмотря на обморожения, воспаления лёгких, хромую ногу, артрит и больную печень.
Жизнь, конечно, была нелёгкая. Даже до бомб приходилось туго.
В те времена случались дни, когда я приходил в себя, понятия не имея, где нахожусь и как меня туда занесло. Просыпался, щурясь от грязного солнечного света, чуя то мусор, то собачье дерьмо, то свежескошенную траву, проводил заскорузлыми пальцами по лицу и пытался во всём разобраться. Вспомнить.
Но память моя — даже в лучшие дни — была дырявее «Титаника», и чем сильнее я пытался за неё ухватиться, тем быстрее она тонула в чёрной бездне где-то к югу от моих мозгов. Кое-что, конечно, всплывало… обрывки и кусочки, пожелтевшие и зернистые, словно старые фотографии, приколотые к стене сарая. Как мы прикончили несколько бутылок с Тощим Джонсоном и Бобби Каппсом; как клянчили мелочь с Королём Бродяг или Глэдис; как стреляли сигареты у какого-нибудь приезжего или уговаривали простака одолжить на гамбургер.
Но больше я обычно ничего не помнил.
Как сухой лист, меня носило из одной канавы в другую. Ветер заносил в самые чёртовы места — то в мусорный контейнер, то под погрузочную платформу какого-нибудь склада, то на чей-нибудь задний двор. Время от времени я обнаруживал себя где-нибудь поэкзотичнее: в собачьей будке или забившимся в нишу у ресторанной паровой отдушины.
Но такова была моя жизнь, и я слишком далеко зашёл по этой дороге, чтобы пытаться начать другую.
Большинство бродяг, насколько я знал, долго на улицах не протягивали — лет десять, от силы двадцать. Жизнь была тяжёлая, и уж я-то это знал лучше многих. В прежние времена меня периодически подбирали и отправляли на больничную просушку, где сообщали, что жилец я недолгий, что органы у меня распухли и вообще удивительно, как я ещё хожу. Но стоило меня выпустить, как я тут же брался за старое. Иными утрами меня трясло так, что виски приходилось хлебать прямо из суповой миски, а чаще всего после ночёвки под каким-нибудь сараем или на холодном бетоне я просыпался таким одеревеневшим, что часа два-три уходило лишь на то, чтобы размять затёкшее тело.
И после войны, сами понимаете, легче не стало.
Но хватит моей печальной истории. У Глэдис был план, и нам он понравился. Отправляясь в подобную вылазку, следовало соблюдать осторожность. Очень, очень большую осторожность.