— Ну-ка, что это у нас тут? — сказал он, ухватив открытую бутылку за горлышко и подняв её к солнечным лучам, пробивавшимся через дверной проём. — Что же это такое? Редкостное пойло в зелёной бутылке!
— Да выбрось ты её, — сказала Глэдис. — На кой тебе чужие объедки, когда у нас своего добра навалом? Мало ли какая зараза теперь кругом ходит. Верно, Бык?
— Оно так, — ответил Бык, не отрывая глаз от бутылок «Уидоу Джейн», которые держал в руках.
С тех пор как Василев отделал его на ринге, Бык никак не мог оторваться от выпивки. Она вошла ему в кровь. И спроси его какой-нибудь бродяга, когда он начал пить, Бык ответил бы:
— Чёрт, шеф, а какой нынче год?
Последним, что он помнил сколько-нибудь ясно, был тот бой в «Гардене». А потом вдруг обнаружил, что уже несколько месяцев как оказался на самом дне с бутылкой сладкого пойла в лапах. Вот, собственно, и вся история.
Черничный Том пропустил совет Глэдис мимо ушей. Понюхал содержимое зелёной бутылки, и глаза у него полезли на лоб.
— Ух ты! Вот это букет, так букет!
Он снова поднял бутылку к свету. Та была наполовину полна, этикетка была сорвана. Там мог оказаться хоть лак для гробов — Том всё равно бы попробовал.
— Вы только поглядите, друзья мои: внутри червяк. Должно быть, какой-то редкий мескаль.
Я забрал у него бутылку и пригляделся к плававшему внутри существу. Червяков в текиле я уже видел, и этот на них совсем не походил. Те были короткими, сморщенными дохляками. Этот же был дюйма три длиной, был пухлым посередине и сужался к обоим концам. Правда, сквозь зелёное стекло толком его было не разглядеть.
Черничный Том решил, что наткнулся на настоящую редкость, и выхватил бутылку обратно. Прежде чем мы успели его остановить, он сделал глоток.
— Вроде фруктовое. Сладкое, — сказал он. — Хорошая штука! Высший сорт!
И, задрав бутылку, осушил её до дна.
— Телу на пользу! И зашло как надо! Улёт! Завтра к этому времени буду срать голубым пропановым пламенем, но до чего же вкусно!
Он снова опрокинул бутылку и всосал толстого червя между губ.
— От одного вида блевать тянет, — сказала Глэдис.
И тут я заметил, что толстый червяк у него во рту шевелится. Черничный Том поперхнулся и попытался его выплюнуть… но проклятая тварь юркнула ему в левую ноздрю.
Мы все это увидели.
Всё произошло в одно мгновение. Что бы это ни было, обычным червяком из мескаля оно точно не являлось. Это было нечто особенное. Нечто ужасное, плававшее в бутылке и, возможно, только и ждавшее такого дурака, как Черничный Том.
Он задыхался, давился, выплёвывал комья розовой пены. Он кинулся на прилавок, ударился о него и рухнул на пол. Тело его бешено извивалось. Мочевой пузырь не выдержал, и я почувствовал запах.
— О Господи! Иисусе милосердный! Вытащите, вытащите, вытащите это из меня! Оно внутри! Оно у меня в грёбаной голове! Оно прогрызает мне грёбаную голову!
Мы попытались схватить его и удержать. Что собирались делать дальше, понятия не имею. Но удержать не смогли. Плоть у него была горячая и жирно-скользкая, глаза закатывались. Из ушей и ноздрей текла кровь. Даже Бык не мог с ним совладать. Том бился и кувыркался. От него повеяло приторным, тошнотворным запахом, словно от сладкого ванильного бисквита, а затем его сменил странный запах рыбы.
Наконец он застыл как камень.
Я посмотрел на Глэдис. Она — на Быка. А потом мы втроём уставились на беднягу Черничного Тома. Я знал, о чём они думают, потому что у меня в голове крутилась та же мысль: он заразился. Его заразил какой-то мутировавший червь. И мы гадали, нет ли поблизости других и не подхватим ли это мы тоже.
— Надо отвезти его обратно, — сказала Глэдис, разом пресекши любые мысли о том, чтобы бросить старого друга.
Мы выложили всё из тележки Черничного Тома, и Бык осторожно, словно ребёнка, поднял его и уложил внутрь. На лице Тома начали вздуваться ярко-красные узелки — размером и цветом примерно со спелую клюкву.
Примерно тогда, как мне помнится, пол издал стон — всем стонам стон, и рухнул под нами, сбросив нас футов на пятнадцать вниз. Как мы не переломали себе руки и ноги — одному Богу известно.
— Все целы? Все в порядке? — спросила Глэдис. — Не дёргайтесь, сейчас свет устрою.