Простейшие… Ну конечно. Бинарное деление. Всё как на уроках биологии, помните?
Они делились.
Вот почему мозги пребывали в спячке и были беспомощны, а их прислужники стояли, словно куклы-перчатки без управляющих ими рук. Когда деление завершится, их станет далеко за сотню. Через неделю они снова удвоятся. А потом ещё раз.
— УБИВАЙТЕ ИХ! — закричал он Регине и Кетчу. — ОНИ, МАТЬ ИХ, ДЕЛЯТСЯ! НУЖНО УНИЧТОЖИТЬ ИХ ВСЕХ! У НАС МАЛО ВРЕМЕНИ!
Никто не стал задавать вопросов — они бросились убивать. Выстрелами разносили делящиеся мозги на куски, разбрызгивая во все стороны кровь и плоть. Каждый раз, когда один из них погибал, Рико словно слышал в голове жалобный вой — так, по его представлению, кричал бы паук, если на него наступить.
Когда патроны стали заканчиваться, они взялись за ножи и топорики, рубили и кромсали, превращая мозги в извивающиеся комья мяса, а затем давили сапогами, размазывая по земле розово-серую кашу.
Результат сказался сразу: пульсирующий гул начал затихать, а прислужники — распадаться. Они гнили и испускали пар, куски тел отваливались, плоть стекала, словно растопленное сало, конечности отделялись. Все они растаяли, шипя и лопаясь, извергая фонтаны зелёно-чёрной жидкости, похожей на болотную воду.
И всё же Рико чувствовал: сеть не умерла. Она была ранена, обездвижена, истекала кровью и мучилась от боли, но до конца было далеко. Она всё ещё жила. В ней по-прежнему билась электрическая жизнь.
Измазанный кровью и мясом, будто его окатили из пожарного шланга кровавыми ошмётками, Рико понимал: оставалась более серьёзная угроза, некая центральная нервная система. Если её не уничтожить, всё начнётся заново.
Первичная клетка заразы всё ещё жила.
Перед ним высилась стена из битого кирпича, дранки и балок. Сжимая топорик, он бросился к ней — зная, чувствуя. В голове грохотал ядовитый смех врага. Пока остальные кричали ему вслед, а он карабкался по горе обломков, Рико видел эту тварь мысленным взором — или не видел, а ощущал: огромное гудящее, электрическое сердце, способное досуха выпить его разум, подключиться к нему, как к батарейке, и выжать последнюю каплю человечности из растерзанной туши.
Если он позволит.
Если позволит.
Оно лежало в углублении: громадный сверхмозг, чудовищная, гротескно раздутая масса серого вещества, барахтавшаяся в дымящейся, кипящей, пузырящейся луже спинномозговой жидкости. Розово-серый мозг пульсировал; по нему катились крупные капли слизи, а огромные налитые кровью артерии вздувались и опадали.
Он направил на Рико свой разум.
В мозг вонзились раскалённые иглы. Загудели колокола. Пылающие лезвия резали всё глубже и глубже. Рико закричал от боли, от вторжения, от холодного, маслянистого прикосновения чужого разума, ввинчивавшегося в его собственный. Незримые пальцы рылись у него в голове, искали, за что зацепиться: шов, который можно расширить, свободную нить, за которую можно потянуть и всё распороть, слабость, которую можно использовать.
Но к тому времени Рико уже прыгнул на него и погрузился в губчатую массу. Выделяемая мозгом жидкость жгла, как кислота, однако топорик снова и снова опускался вниз — резал, рассекал, распарывал, прорубался сквозь серое вещество к белому, глубже, ещё глубже, к больному ядру твари.
Кровь и чернильная жидкость брызнули Рико в лицо, прижигая кожу, лишая зрения и чувствительности, но топорик продолжал падать. Умирающие отростки мозга — хлещущие багрово-лиловые щупальца без присосок — обвились вокруг него, впивались в тело, выжигали внутренности кислотными выделениями.
И топорик опустился в последний раз.
Изуродованный мозг испустил пронзительный гудящий визг, от которого череп Рико раскололся, но тварь умирала.
Он погрузился в её прогорклые, окукливающиеся недра и умер вместе с ней.
Кетч и Регина даже не попытались вытащить его почерневшее тело из дымящихся, тлеющих останков сверхмозга. Они выбрались из канализации на солнечный свет.
Не сказали друг другу ни слова.
Некоторое время они бродили, пока не нашли гараж с джипом.
И молча уехали из разрушенного города.
Перевод: Sansa
Крабовое мясо
Tim Curran, "Crabmeat", 2023
Токсичный пляж.
Глаза Дага то открывались, то закрывались, его разум кружился, показывая ему то реальные, то абсурдно нереальные картины. Он дышал. Он был жив. Но боялся пошевелиться, словно его внутренности были сделаны из тонкого, хрупкого белого стекла, которое могло легко разбиться.