Он добрался до ложбины — краб его не заметил. Даг взял кусок плавника и ударил им о камень, топая ногами. Это сразу привлекло внимание краба. Она повернулась к нему, глазные стебельки поднялись. Спирс говорил, что крабы плохо видят, но чувствуют движение.
И его заметили.
Краб поднял клешни.
Он двинулся на пару шагов к Дагу, и тот подумал, не бросится ли она в атаку, но нет. Она замерла. Не выглядела агрессивной. Казалась… любопытной. Ждала, ее мягкий панцирь цвета свежего костного мозга, глаза не черные, как у других крабов, а ярко-голубые, как у Олив. Это было нелепо, как нелепо было думать, что он может подойти к ней, и она не причинит вреда.
Но она не тронет. Я знаю. Ей так же одиноко, как мне.
И тут произошло невозможное: она сменила цвет. Панцирь стал пурпурным, как сумерки, затем красным, как вареный лобстер, и оранжевым, как осенний закат. В его голове зазвучал голос Олив, мысли пылали, как угли. О, Даг. Боже, я так устала быть одна. Так устала быть вдали от тебя. Он понял ее, пока цвета в его сознании сменялись, согревая его изнутри. Защищенность. Единение. Любовь.
— Олив, — сказал он. — Олив…
И тут Спирс — о котором он совсем забыл — прыгнул на спину крабихи, как первобытный охотник. Даг закричал, но было поздно. Краб заметался по кругу, клешни хлестали. Спирс с силой вонзил копье, пробив мягкий панцирь с звуком, похожим на удар ножа в тыкву. Черно-красная кровь фонтаном хлынула в воздух, и Спирс ударил еще дважды.
Краб закричал.
Закричал, как женщина в муках.
Закричал голосом Олив, как в тот первый раз, когда она умерла.
Он метался, истекая кровью, слабея, пока не рухнул в песок, поджав ноги. Спирс держал копье в нем, пока тот не затих.
Даг бросился через ложбину, крича, плача, потеряв разум. Олив, Олив, Олив. Это был краб, убивший ее. И, убив, он впитал не только ее жизнь, но и ее сущность. Все, чем она была, жило в этом крабе, а Спирс уничтожил его — и ее.
Он сбил Спирса с панциря, крича во весь голос, но слова не имели смысла. Когда он снова бросился на него, тот, будучи сильнее, повалил его.
— Какого черта ты творишь, идиот? — закричал Спирс.
Но Даг не знал.
Он чувствовал слабость и тошноту. Смахнул слезы, вытер рот кулаком. Он был напуган, раздавлен страхом, горем и бушующими эмоциями. Он не мог объяснить Спирсу, что произошло и что тот сделал, убив крабиху. Рот наполнился сладко-горячей слюной, он подавился ею. Разум распадался, и он знал: если не закричит, его психика рухнет в водоворот иллюзий. Спирс стоял над ним — злой, растерянный, готовый влепить пощечину, если потребуется.
— Я в порядке, — сказал Даг.
— Ты далек от порядка, сынок, — проворчал Спирс.
Дальше было ужасно. Спирс выбрался из ложбины, взял нейлоновый мешок с инструментами, спрятанный наверху. Там были молоток, лом и несколько пил. Он принялся за дело. С помощью Дага они перевернули краба, и Спирс начал пилить тело, вырезая огромные куски мяса. Он разбил тонкий панцирь на ногах и клешнях, сдирая и отпиливая еще больше плоти.
Даг смотрел, как он работает с радостью мясника, пока не выдержал и, спотыкаясь, отошел, выблевывая все в песок.
Спирс добыл двести фунтов мяса с крабихи. На пляже у пещеры он разжег костер из плавника и жарил куски на железных прутьях. Сначала запах казался Дагу аппетитным, но потом стал отвратительным. Спирс и Вики набивали животы, но он не мог прикоснуться. Для него это было равносильно каннибализму: они ели остатки Олив, и он не мог себя заставить.
— Давай, парень, — подначивал Спирс. — Вкусно. Ешь. Тебе нужно мясо в животе.
Но он не мог. Вики не понимала, почему это неправильно, а Спирс никогда не принял бы, что они пожирают Олив, вырывая горячие, жирные куски ее плоти и засовывая их в рот. Их глаза горели триумфом, челюсти рвали и жевали, подбородки и пальцы блестели от жира крабихи.
Это было чудовищным безобразием.
Они ели день за днем, а Даг смотрел с ужасом. Неужели они не видят? Не понимают? Не слышат, как Олив кричит каждый раз, когда они откусывают? Она кричала и вопила в его голове, и он корчился в песке, пока Спирс протягивал ему жирные куски ее плоти, настаивая, что он должен есть, наполнить себя ее сочным мясом.
Наконец, с разумом мягким, как тыква, и желудком, сводимым сухими спазмами, он закричал:
— Неужели вы не видите, что делаете? Вы становитесь как они! Как крабы! Вы едите ее и превращаетесь в каннибалов! Неужели вы не видите?!
Но они лишь смотрели на него черными блестящими глазами, и тогда он понял: они знали. Они хотели стать как крабы. Чудовища. Хищники. Пожиратели плоти. Ужасы, что ползают по токсичному пляжу и плавают в темных глубинах, пожирая, спариваясь, размножаясь, рождая свое жуткое потомство в огромных количествах.