У Тайфо оставалось, может быть, восемь или десять верных псов, не больше. И все они были перепуганы, готовые разбежаться в любую секунду, пока петля вокруг их шей затягивалась всё туже. Уличный люд с каждым днём боялся его всё меньше. Тайфо послал разобраться с Луанной четверых головорезов, и ни один не вернулся. По улицам о ней ходили крайне тревожные слухи.
Наконец ему пришлось устроить представление. Как бы ни было страшно, Тайфо явился за Луанной лично, чтобы доказать всем, что ничего не боится, что он до мозга костей настоящий гангста.
— Ах ты, сучка, — прорычал он, входя в сарай. Единственный золотой зуб блеснул во рту. — С первого дня от тебя одни проблемы. Теперь я сам с тобой разберусь, по-свойски.
Он медлил нажать на спусковой крючок «Глока» лишь из-за конических башен из аккуратно уложенной ярусами земли, окружавших Луанну. Они напоминали термитники, которые он когда-то видел в книге. Тайфо сморщил нос, учуяв исходивший от них запах. В голове помутилось, всё поплыло.
— Я… я тебя убью, — пробормотал он, пока сладкий, пьянящий аромат размягчал руку, словно масло, и «Глок» не выпал из пальцев. — Убью… я…
К тому времени два солдата уже спрыгнули ему на спину. Жала вонзились в тело, и Тайфо рухнул на землю, невнятно бормоча; рот наполнился слюной, которая перелилась через губы и потекла наружу.
Десятки солдат облепили его. Они жалили, терзали жвалами, уничтожали физически и ломали психику. Луанна с улыбкой наблюдала, как рвущие жвалы оскопляют его. Когда много позже его утащили вниз, от Тайфо остался лишь пускающий слюни мешок мяса.
Сколько времени продолжалась такая жизнь, Луанна не знала. Но ни в чём не испытывала нужды. Термиты приносили еду и бутылки с водой. Лечили любую рану — от простой царапины до заусенца. Заботились о её удобстве. Мыли, причёсывали, ухаживали за ней. Каждую ночь убаюкивали ритмичным гулом, похожим на детский хор. Поклонялись ей. С благоговением внимали каждой мысли, которую она им посылала.
Она была их королевой и никогда ещё не чувствовала себя настолько безмятежно счастливой.
Но со временем Луанна начала замечать в колонии странное настроение. Ожидание. Едва скрываемое возбуждение. Гул не только нарастающей деятельности, но и повышающегося гормонального возбуждения, пахнувшего текучим мёдом и весной. Это стало действовать и на неё. Она чувствовала себя моложе, сильнее, полнее жизни, словно каждая клетка тела обновилась и теперь сочилась жизненной силой. Внутри пылал жар, в чреслах проснулся голод, которого она не испытывала с подростковых лет.
Её захлестнула похоть, тело гудело от эротической энергии. Она не могла думать ни о чём, кроме самого акта — совокупления, соединения, соития плоти. Вся колония пылала и бурлила тем же желанием.
И тогда она поняла.
Однажды днём, когда Луанну трясло от потребности, когда она обезумела от неё и едва не захлёбывалась слюной при одной мысли об утолении, на неё заползли сначала двенадцать термитов, потом два десятка. Это были не устрашающие солдаты, охранявшие её, и не рабочие, исполнявшие каждое желание, а пульсирующие, плодовитые самцы, поднявшиеся из раскалённой сердцевины колонии.
Они пришли спариться с ней.
Разумеется, во многих отношениях Луанна всё ещё оставалась человеком, и эта мысль не только вызывала отвращение, но и казалась нелепой. Межвидовое спаривание? Биологически невозможно. Она не могла совокупиться с этими существами, как мышь не могла совокупиться со скорпионом.
И всё же… всё же образы, которые они посылали ей в сознание, буквально сочившиеся желанием обладать ею, говорили: да, это не только возможно, но неизбежно. Они должны соединиться. На кону будущее колонии, и ради общего блага — ради единого и множества — Луанна обязана исполнить свой родовой долг.
Инстинктивное человеческое отвращение к ползающим многоногим тварям растворилось в ненасытной жажде того, что они ей предлагали. Она не просто хотела спариться с ними — ей было необходимо это сделать, прежде чем бушующие гормоны доведут её до какого-нибудь катастрофического срыва.
Она не знала, чего ожидать. Знала лишь, что готова.
Домогательства самцов были яростными. Они буквально напали на неё жужжащим роем, пронзая острыми пенисами, похожими на иглы шприцев, и впрыскивая внутрь обжигающие порции семени. Им было безразлично, куда вонзаться: в живот, рёбра, ноги, шею, пах. Один вонзился ей в губы, другой — в левый глаз. Боль была чудовищной, невыносимой. Луанна извивалась, билась в судорогах и кричала от смеси агонии и наслаждения. Словно десятки раскалённых докрасна игл одновременно вонзались в тело.