Взбираясь на неё, они делились образами: колония, продолжение рода, горы блестящего расплода.
И неприятным знанием о том, что происходящее с ней называется травматическим осеменением.
Когда они закончили, Луанна осталась лежать, дрожа всем телом, распухшая, покрытая синяками, с кровью, сочившейся из мест проколов. На один глаз она ослепла, нижняя губа раздулась, как накачанная шина. Её мутило, она извергала жидкую желчную кашицу и была полностью обессилена спариванием.
Рыдая, почти обезумев, Луанна чувствовала, как их сперма движется внутри неё, словно черви, пробираясь к яичникам.
Да, она была королевой.
Но, как за всё великое в жизни, за это приходилось платить страшную цену.
После того унизительного, чудовищного и мучительного опыта она уже никогда не стала прежней. Сам образ её мыслей, сам механизм работы сознания уже некоторое время менялись, а теперь мир предстал перед ней совершенно иным.
Все её мысли были только о колонии.
Как её разрастить.
Как заполнить мир себе подобными.
Больше ничего не существовало.
Рабочие ухаживали за ней с невиданным прежде усердием. Оплодотворённая, она стала священной реликвией, которую окружали нежной заботой. Шли недели, живот раздувался от расплода, увеличившись сначала в пять-шесть раз, а затем ещё больше, пока Луанна не превратилась в огромный пульсирующий мешок с яйцами — мягкую, вибрирующую массу весом в несколько сотен фунтов. Руки и ноги усохли до рудиментарных прутиков. Она выглядела как голова, приделанная к надутому резиновому мешку. К тому времени, разумеется, самостоятельно есть она уже не могла. Но рабочие заботились и об этом: пережёвывали пищу в липкую, наполовину переваренную кашицу, обогащённую особыми белками и гормонами, а затем отрыгивали ей в рот.
В конце концов они утащили её глубоко под землю, в лабиринт тоннелей, составлявший само бьющееся сердце колонии, и с любовью уложили в родильную яму, специально выкопанную для неё.
Там был и Тайфо — лишённый рук, ног и глаз содрогающийся мешок, которым кормились рабочие и солдаты, откусывая от него кусок за куском. Именно его плотью они питали Луанну, подслащивая её собственными соками и гормональными выделениями, пока она не становилась всё толще и толще — непристойно раздутая, полулюдская, сегментированная масса, непрестанно пульсировавшая от движения личинок внутри.
Несмотря ни на что, он всё ещё жил.
Они не позволяли ему умереть.
Когда настал славный день, Луанна начала выталкивать из центрального отверстия сотни и сотни скользких оплодотворённых яиц. Они выходили с влажным чмоканьем, пока она буквально не оказалась погребена под их мясистыми массами. Каждое яйцо пульсировало, словно сердце, а затем из него вылуплялась единственная белая личинка, инстинктивно знавшая, что должна найти пищу.
Оставшимся глазом, обессиленная, обмякшая, словно выжатый кондитерский мешок, Луанна наблюдала, как её прекрасные личинки ползут к изжёванному, но всё ещё живому телу Тайфо и начинают им питаться, набивая брюхо его плотью, вползая в него и выползая наружу, словно жирные белые опарыши.
Именно так, пока больной мир людей медленно замирал, Луанна наконец обрела своё особое место и предназначение, породив армию, которой предстояло истребить последних представителей её собственного вида.
И пусть она была безумна, это приносило ей удовлетворение.
Перевод: Sansa
Сросшиеся
Tim Curran, "Conjoined", 2023
Венди знала, что рано или поздно это случится. И когда трое мужчин загнали её в угол в переулке, поняла: у неё два выхода. Можно лежать и терпеть, надеясь, что они не слишком её искалечат и не убьют потом. А можно драться.
Она выбрала второе.
Когда-то, до того как человеческая глупость погубила мир, Венди преподавала в школе. Работа часто была трудной и изматывающей: приходилось преодолевать преграды, расставленные равнодушным начальством, родителями с нелепыми требованиями и ограничениями штата и федеральных властей — ведь каждому требовалось сунуть свой нос, особенно если из этого можно было выжать налоговые доллары и бюджетные ассигнования. Но Венди работала хорошо. Прививала ученикам нравственные принципы, воспитывала из них порядочных людей, хотя их эгоистичные, безрассудные родители нередко разрушали именно то, чего она добивалась.