Нельзя было забывать об их численности.
И об их свирепости.
Он слишком часто видел эту свирепость в деле.
Нет, главное — соблюдать осторожность и не шуметь.
Нужно помнить, что он в меньшинстве. В очень, очень малом меньшинстве, тогда как они составляли огромное, агрессивное большинство.
Укрывшись за обгоревшим остовом автомобиля, Меррик уже собирался двинуться дальше, когда заметил нескольких. Такие маленькие. Такие смертоносные. Четверо поднимались по тротуару на противоположной стороне улицы, и от одного их вида у него по коже побежали мурашки. Они издавали жуткое шипение и скользящий шорох, словно были рептилиями. Меррик не двигался. Не дышал. Слух у них был поразительно острым. Почти сверхъестественным. Стоило ему прочистить горло или чиркнуть спичкой — и они бы услышали. Днём яркий свет почти ослеплял их, зато ночью они видели не хуже леопардов.
У них были свои сильные и слабые стороны.
Он неподвижно прождал почти пятнадцать минут, пока не убедился, что они ушли. Но и тогда двигался с предельной осторожностью. Улицы окутывал слабый серебристый лунный свет. Это было красиво. Хотя освещал он городское кладбище — здания, превратившиеся в осыпающиеся надгробия, расплющенные дома, похожие на могильные плиты, жилые комплексы, рухнувшие внутрь самих себя, словно просевшие склепы, — всё равно было красиво. Меррик так давно не осмеливался выходить по ночам, что успел забыть, каким прекрасным бывает лунный свет.
Но любоваться было некогда.
Ночь принадлежала им, а он был чрезвычайно уязвим. Пытаться сражаться с ними или перехитрить их в темноте было так же безрассудно, как Ван Хельсингу охотиться на Дракулу после захода солнца.
Он двинулся по улице тёмных развалин, стараясь держаться в тени. Ступал медленно, умело. Чтобы накликать их, хватило бы одного сухого листа, хрустнувшего под ботинком, или случайно задетой консервной банки. До его убежища оставалось около шести кварталов, а по их охотничьим угодьям это был долгий путь.
Время от времени он слышал шорохи и царапанье.
Это могли быть они. А могли — крысы. После гибели города и тех и других развелось множество. Меррик прошёл один квартал, потом второй. Тогда он и заметил свет. На пустыре горел костёр. Двигаясь вдоль ряда разбитых машин, он подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть происходящее.
Бесенята.
О Господи, их были десятки. Они собрались вокруг огромного костра, визжали и шипели, кружась в каком-то примитивном танце, вскидывали руки к небу, вертелись, запрокидывали головы и вопили. Вероятно, в этом заключался какой-то ритуальный смысл, но Меррик не хотел знать какой. Всё в них вызывало у него отвращение. То, кем они были до облучения, и то, во что превратились теперь.
Он оказался в серьёзной передряге.
Выбор был невелик: либо прокрасться мимо них по противоположной стороне улицы, надеясь, что из-за поднятого ими грохота они его не услышат, либо обойти, сделав большой крюк. Но второй вариант означал лишние шесть кварталов — большинство улиц в этом районе были наглухо перегорожены обломками. Пробираться прямо через завалы он не решался: слишком шумно, к тому же, карабкаясь по грудам щебня, можно было упасть, споткнуться или подвернуть лодыжку. Кроме того, он не раз видел, как бесенята выползали из нор среди руин рухнувших зданий.
Нет, придётся рискнуть и проскользнуть мимо.
Он бесшумно вытащил из кобуры на бедре девятимиллиметровый «Кольт» и начал красться от тени одной машины к другой. Продвигался медленно, зная, что в любую секунду они могут наброситься на него и вцепиться когтями и мерзкими пастями.
Обычно Меррик не выходил по ночам. Это было слишком опасно. Но сегодня он облажался и потерял счёт времени. Такое уже случалось. По крайней мере, на этот раз причина была уважительной.
Он обшаривал дома на пересечении Двенадцатой и Гувера, разыскивая запасы еды или оружие — всё, что могло повысить его шансы выжить. Во время поисков он наткнулся на стаю одичавших собак. Их было шесть: пять облезлых дворняг во главе с ротвейлером совершенно дьявольского вида. Меррик находился с подветренной стороны, иначе они учуяли бы его раньше. Был день, бесенят он не боялся и потому особенно не старался вести себя тихо.
А потом увидел собак в конце улицы.
Ротвейлер, судя по всему, был вожаком этой стаи. Он утробно зарычал, и с его челюстей свисали нити мерзкой белой пены. Для остальных это послужило сигналом — они бросились на Меррика.