А потом, в один роковой день, он услышал женское пение.
Возможно ли такое? Может, ему чудится? Неужели он окончательно сошёл с ума?
Меррик застыл, почти перестав дышать, и рука сама скользнула к рукояти девятимиллиметрового пистолета. Он находился не меньше чем в трёх милях от бункера, в незнакомой части города. Здесь всё выглядело почти так же, как и повсюду: руины, завалы, одни кварталы уцелели почти целиком, другие были стёрты с лица земли. Так действовала ударная волна. Подобно торнадо, она могла разнести дом в щепки, но не опрокинуть стакан воды, оставленный на столике для пикника неподалёку.
Но пение…
Оно не прекращалось.
Песни Меррик не узнавал. Возможно, это была опера, но он находился слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Двигаясь с величайшей осторожностью, высматривая засады и спрятавшиеся фигуры, он пошёл на звук и добрался до здания, чей фасад был изуродован взрывом, но в остальном почти не пострадал.
Меррик остановился на ступенях, сжимая в кулаке скользкий от смазки пистолет. Он гадал, насколько темно внутри. Бесенята не выходили под прямой солнечный свет, зато в тёмных помещениях были очень активны.
Но голос…
Именно этого он так отчаянно ждал. Если не войти, не рискнуть, это будет мучить его до конца жизни.
Он вспомнил оружие в бункере. Дробовики. М-4. Сейчас оно пришлось бы очень кстати. Но Меррик не взял тяжёлого оружия, потому что не хотел отпугнуть выживших целым арсеналом.
Теперь он об этом жалел.
Можно вернуться завтра, вооружившись получше. На всякий случай.
Нет.
Он не станет этого делать. Это был шанс, которого он ждал, и отвернуться от него теперь, когда тот оказался почти в руках, Меррик не мог. Он подумал о людях, с которыми сможет сражаться бок о бок и которым будет помогать. О мужчинах, способных стать его друзьями, и о женщинах…
Нет. Вот об этом сейчас думать точно не следовало.
Он поднялся по ступеням.
Входная дверь оказалась незапертой. Внутри было сумрачно, но через окна проникало достаточно света, чтобы различать дорогу. И всё же в другой руке Меррик держал фонарик. Похоже, это был многоквартирный дом. В пыли на полу протоптали узкую дорожку.
Хороший знак.
Она вела к лестнице. Пение доносилось сверху.
Напряжённый, неуверенно балансируя на грани инстинкта «бей или беги», Меррик поднялся по ступеням. В верхнем коридоре из окна в дальнем конце лился грязно-жёлтый свет. Пение продолжалось. Он пошёл на звук и остановился у двери в самом конце коридора.
Несколько мгновений стоял неподвижно, охваченный тревогой и противоречивыми чувствами. Так просто было развернуться и бесшумно уйти тем же путём.
Но желание увидеть другого человека оказалось непреодолимым.
Оно владело им.
Было топливом, горевшим внутри, и рулём, не позволявшим сбиться с курса.
Он не знал, как к этому подступиться.
Навыки общения заржавели настолько, что едва не скрипели.
Меррик постучал. В нынешних обстоятельствах это выглядело нелепо, но ему казалось важным предупредить о своём появлении. Пение не прервалось, и тогда он позвал:
— Я друг. Хочу войти. Я не желаю тебе зла.
Пение продолжалось.
Убрав фонарик в карман, он взялся за ручку. Дверь была незаперта. Именно это заставило панику подняться в нём сильнее всего.
Кто теперь оставляет двери незапертыми?
К чёрту.
Он повернул ручку и распахнул дверь. Внутри царила темнота, поэтому Меррик быстро достал фонарик и обвёл помещение острым лучом. Это была кухня. Стол покрывал толстый слой пыли. На грязных шкафчиках темнели отпечатки рук. С потолка свисали тяжёлые нити паутины, похожие на древние праздничные гирлянды.
— Есть кто-нибудь? — позвал он, и голос эхом разнёсся вокруг.
Пение не прекращалось. Теперь он был уверен: какая-то оперная ария. Слова звучали по-итальянски. Голос был чистым, сильным. Профессиональным.
Меррик вошёл в соседнюю комнату и увидел в углу невысокую афроамериканку в грязном, изорванном платье. Она сидела, съёжившись. Огромные блестящие глаза смотрели затуманенно, лицо покрывала корка грязи. Даже когда он направил свет ей в лицо, женщина не вздрогнула.
— Мэм? — произнёс он и только тогда заметил, что она связана по рукам и ногам.
Осознание пришло вместе с волной ужаса — и с резкой, всепоглощающей звериной вонью бесенят.
Приманка! Её используют как приманку!
Семеро или восемь ворвались в комнату, рыча, стрекоча и щёлкая зубами. Копья были занесены, крошечные голые тела измазаны чёрным жиром в виде извилистых змеиных узоров. Злобные глаза блеснули в луче фонарика, спутанные волосы были забиты ветками и листьями.