Морс был со мной четыре или пять месяцев и за всё это время не произнёс ни слова. Он свистел, напевал, но не разговаривал. Забавно, ведь говорить он умел. Мы это знали. Во сне он болтал часто, набрасывая обрывками свою прежнюю жизнь.
Просто с нами не разговаривал.
Я обнял Джейни за плечи, но она сбросила мою руку.
Бедная Джейни.
Она была со мной ещё с Кливленда. Там мы и встретились — примерно через полгода после того, как упали бомбы. Джейни была доброй и ласковой, хорошенькой соседской девчонкой с высокими скулами, огромными зелёными глазами и медово-русыми волосами, собранными в хвост до середины спины. Когда миру пришёл конец, она училась в выпускном классе и была чирлидершей. Примерная девочка: отличница, президент класса, граждански активная и неравнодушная. Ходила в церковь, помогала добровольцем в местной детской больнице, зимой собирала пальто для нуждающихся, а летом — консервы для стариков.
Кажется, я её любил.
И потому, что любил, хотел, чтобы она умерла.
Она была слишком хороша, чтобы выбросить её на помойку вместе со всеми нами. У неё сохранились мораль и принципы, тогда как у нас они, видимо, остутствовали. Из-за этого она была для меня занозой в заднице. Моей ходячей совестью — вечно осуждавшей и разочарованной тем, что я делал и собирался сделать.
Она никак не могла принять, что я делал всё это ради нашего выживания.
Наверное, я слишком долго задержался в Янгстауне.
Наверное, просто не мог поверить собственным глазам.
По-моему, тогда у меня в голове сидела безумная, совершенно ёбанутая мысль, будто конец света пройдёт, как грипп. Цивилизация обделалась и выблевала наружу все внутренности, но это закончится, обязательно закончится. Жар спадёт. Но когда посыпались бомбы… а они, детка, сыпались, словно рис на свадьбе… мир разорвал штаны по заднему шву, как наклонившаяся толстуха, и не было на свете швеи, способной заштопать эту прореху.
Через четыре месяца после конца я всё ещё оставался в Янгстауне. Наверное, надеялся, что человечество перегруппируется и нам удастся снова собрать Шалтая-Болтая.
Вот насколько наивным я был.
Думать иначе я начал, когда впервые увидел червей.
Трупы лежали по всему городу, громоздились на тротуарах, словно мусор. Люди, разумеется, умирали от лучевой болезни, но из-за чудовищной антисанитарии повсюду свирепствовали холера, брюшной тиф и чума. Поначалу выжившие хоронили мёртвых, однако вскоре тел стало столько, что их просто начали выбрасывать во дворы и сваливать на тротуары. А вся эта гниющая мертвечина превратилась в рассадник заразы, привлекала крыс и мух, которые разносили болезни ещё дальше. Возбудители были в воде, носились по воздуху, и люди продолжали умирать.
Там я впервые и увидел червей.
Парковку магазина «7-Eleven» примерно в двух кварталах от моей квартиры по какой-то безумной причине превратили в свалку трупов. Сотни тел жарились там под солнцем, выдыхая тучи мух и горячую газообразную вонь, от которой можно было рухнуть на колени. Я нашёл на складе Армии спасения коробку нетронутых консервов и по дороге домой должен был пройти мимо свалки.
И тогда увидел, что тела шевелятся.
По-настоящему шевелятся.
Сначала я решил, что их корёжит и трясёт от скопившихся газов, но дело было совсем не в этом. Я стоял с коробкой припасов в руках, а горячая вонь окатывала меня, словно дыхание из глотки мертвеца, и вдруг увидел, как изо рта покойника вырвался червь. Толщиной с запястье, сегментированный, покрытый чем-то скользким и сопливым. Плоский, словно ленточный глист. Он поднялся и застыл, как кобра перед броском. Глаз я не видел, но, клянусь Богом, он смотрел прямо на меня. Там, где должен был находиться рот, у него вздувалась луковица, которое непрерывно открывалось и закрывалось, будто червь дышал, а из него всё время капала чёрная жидкость, похожая на тушь.
Я выронил коробку. Банки фасоли и «СпагеттиОс» покатились по тротуару.
Червь так и висел, словно вызывая меня вмешаться. Затем другой выполз из зелёного живота мёртвой женщины. Вскоре они полезли отовсюду, будто решили погреться на солнце. Одни были толщиной с палец, другие — гораздо крупнее. Они выползали из ноздрей, глазниц и задниц, извивались и поднимались — скользкие, белые, как брюхо трупа.
Вскоре я им наскучил, и они вернулись к работе.
Начали жрать.
Прогрызали ходы в груде падали, сосали, чавкали, пережёвывали. Стоило червю забраться внутрь тела — и буфет открывался. Утолщение, служившее ртом, впрыскивало в труп чёрный сок, и внутренности разжижались. Эта жидкость была чем-то вроде пищеварительного фермента, который пауки вводят в добычу: черви впрыскивали её, а затем высасывали растворившуюся жижу.