Зрелище было омерзительным.
Но ещё хуже стало, когда с десяток червей выбрались из трупов и сплелись в мясистую спираль. Обвились друг вокруг друга, издавая странную трель и содрогаясь, пока их окутывала водянистая слизь.
Думаю… думаю, они размножались.
Вот тогда я и побежал.
Потому что, понимаете, эта трель показалась мне почти оргазмической — словно от наслаждения.
Но всё это было частью нашего дивного нового мира.
Даже сейчас, закрывая глаза, я чувствую запах Янгстауна. Особая вонь заползала в нос и спускалась прямо в живот, так что даже с закрытыми глазами ты знал: ты в городе. Гниющий мусор и горящее дерево, мазут и непогребённые тела. Тогда я думал, что стоило бы разлить эту вонь по бутылкам и хранить где-нибудь на полке. И если мир когда-нибудь снова завертится, можно будет в минуты уныния вытащить пробку и понюхать. А потом сказать себе: да, возможно, жизнь у тебя дерьмовая, зато она не пахнет Янгстауном.
После смерти жены — через несколько месяцев после начала всеобщего веселья, примерно тогда же, когда Фигура впервые зашептала у меня в голове, — я стал жить почти как паук. Охотился по городу, выискивая влажные тёмные углы и щели, где можно было затаиться: затянутые паутиной, лишённые света места, в которых меня не нашли бы бродячие банды мародёров и стаи одичавших собак. Я научился прятаться и выслеживать добычу — главным образом потому, что Фигура сидела у меня в голове и подсказывала, где искать пищу и укрытие, какие сырые, сочащиеся водой подвалы безопасны и не кишат колониями бешеных крыс.
А потом однажды, когда я искал оружие — мне хотелось раздобыть пулемёт, — меня призвали.
Армия, вернее то, что от неё осталось, нашла меня и заставила служить родине. На меня набросились шестеро солдат — и всё было решено.
Я попал в команду по расчистке.
Мы разъезжали на мусоровозах и собирали трупы. Нас, несчастных ублюдков, нарядили в белые герметичные защитные костюмы со шлемами, и мы подбирали тела, бросая их в приёмный бункер, словно мусор в понедельник утром.
Когда напарник впервые потянул рычаг и запустил механизм, а гидравлический пресс принялся давить и спрессовывать тела, меня вырвало.
Стоишь в этом раскалённом костюме, вокруг гудят мухи, с перчаток падают опарыши, а сам по уши измазан всей отвратительной дрянью, вытекающей из останков. Уже это было достаточно плохо, но хуже всего — звук, с которым мертвецы спрессовывались. Даже шлемы не могли заглушить хруст десятков гниющих тел: ломались кости, плоть превращалась в кашу. После каждого запуска из-под приёмного бункера текла чёрная грязная жижа и дождём лилась на улицу — её выжимало из трупов, словно мякоть из помидоров.
А запах…
Боже милостивый, его было почти невозможно вынести.
Но ты выносил.
Главным образом потому, что выбора не было.
Пока мы, бедолаги, закидывали тела в приёмный бункер, солдаты держали нас под прицелом. Попробуешь вырваться, побежать — тебя тут же пристрелят и швырнут в кузов к мертвецам. Они были безумны. Я видел, как людей расстреливали, а затем бросали в пресс ещё живыми. Помню их лица, когда солдаты приказывали нам запустить механизм и спрессовать их вместе с остальной падалью.
Господи.
Когда наши «говновозы» наполнялись, мы выезжали за город на свалку и выгружали содержимое в огромные ямы, где тела сжигали. Уже за милю от свалки было видно, как в небо поднимаются клубы чёрного дыма, и чувствовался запах кремированной плоти и горящих волос. Словно стоишь с подветренной стороны от печей Треблинки.
На мусоровозе я проработал две недели.
Там и познакомился с Очкариком.
Он был совсем зелёным пацаном в огромных очках и сильно шепелявил. Солдаты особенно любили издеваться над ним — толкали, избивали. Однажды ночью мне это надоело. Я разбил бутылку о голову нашего сержанта — бредового психопата по фамилии Уикс, который был уверен, что на нас напали пришельцы, — подобрал его М-16 и уложил из неё троих солдат. Потом мы с Очкариком убежали. Нашли грузовик и направились в Кливленд.
И оказалось, что Кливленд ничем не отличался от Янгстауна.
Разве что был ещё хуже.
Но Фигура сказала, что нам нужно туда.
Поэтому мы поехали.
В Кливленде была серьёзная проблема с крысами — даже хуже, чем в Янгстауне. По ночам их полчища выбирались из канализации и подвалов и огромными роями, словно кочевые муравьи, заполняли улицы, пожирая всё на своём пути. Все до одной были бешеными и невероятно свирепыми. В лунном свете можно было увидеть внизу столько сальных серых тел, что по их спинам удалось бы перейти улицу, ни разу не коснувшись асфальта.