Я видел, как они валили собачьи стаи и уличные банды.
После них оставались одни кости.
В Кливленде бывали ещё и Алые дожди.
Я точно не знаю, что их вызывало, но полагал, что это нечто вроде кислотного дождя — насыщенного радиоактивными осадками, кроваво-красного и невероятно едкого. Попадёшь под такой — и капли прожгут тебя насквозь.
Мы с Очкариком провели там месяц, прячась от банд, крыс и, разумеется, Детей. Их я тоже толком объяснить не могу. Та же радиация, что убивала сотни тысяч взрослых, сделала с детьми нечто иное. Причём не с отдельными, а со всеми детьми младше десяти — по какой-то причине именно с ними, но ни с кем старше. Возможно, с началом полового созревания организм биохимически утрачивал способность к этой перемене. А до десяти лет радиация что-то в них изменяла, превращая в безумных ночных хищников с горящими жёлтыми глазами и пальцами, способными сжечь тебя дотла, если они до тебя доберутся. По ночам они охотились стаями, как вампиры, и убивали всё, что могли поймать. Думаю, каким-то образом — возможно, потому, что они были ещё малы и продолжали расти, — их клетки впитали радиацию и встроили её в естественный ритм организма.
Не знаю.
Знаю лишь, что они были чудовищами.
Если всадить в такого пулю, он буквально сгорал у тебя на глазах, как атомный реактор.
Дела обстояли плохо.
Очень плохо.
Я слышал, что банды убивали беременных женщин на месте, чтобы не рождалось больше Детей.
Ничего хорошего будущему человечества это не сулило: следующее поколение состояло из чудовищных мутантов.
В общем, картина ясна: из-за крыс и Детей по ночам приходилось быть настороже.
В Кливленде я встретил и Джейни.
Милую, чудесную Джейни.
Она была почти на двадцать лет моложе меня и почему-то ко мне привязалась, а затем влюбилась. Думаю, в прежнем мире она бы и не взглянула в мою сторону, даже будь мы ровесниками. Но мир стал другим, с совершенно иными ожиданиями и приоритетами, и Джейни изменилась вместе с ним.
Так нас стало трое: я, Очкарик и Джейни.
Я рассказал им обоим о Фигуре — как она шептала у меня в голове и вела куда хотела. Джейни, похоже, не поверила, а Очкарик… О да, он поверил сразу. Он увлекался всей этой нью-эйджевской дребеденью: кристаллами, астрологией и чем угодно ещё. Поэтому, когда Фигура сказала, что я ей кое-что должен и она требует жертву, Очкарик согласился. Чёрт, он даже обрадовался. Джейни не сказала ничего.
Совсем ничего.
Только смотрела на меня печальными зелёными глазами, словно я был каким-то зверем.
Вот и всё.
Мы с Очкариком сделали это.
Он перечитал кучу книг о колдовстве, сатанизме и прочей высокопарной радостной херни, так что всё это давалось ему совершенно естественно. Мы схватили какого-то старика, связали, заткнули ему рот, а ночью притащили на пустырь и привязали к столбу для бельевой верёвки. Навалили вокруг него огромную кучу дров и подожгли. Очкарик сказал, что это искупление, что мы должны принести жертву всесожжения, и тогда Фигура останется довольна и будет на нашей стороне.
Это было ужасно.
Старик умер, крича, пылая, словно свеча. Я видел, как глаза у него буквально закипели и вытекли из глазниц, а перегретая кожа растаяла, как воск, и стекла со скелета в огонь. Когда тело уже тлело, я позвал Фигуру и сказал, чтобы она пришла за ним.
Тогда она впервые явилась нам.
Впервые обрела физическую форму.
Она приняла наше подношение, а когда закончила со стариком, сказала, что в следующий раз хочет чего-нибудь свежего и живого.
Прошёл месяц, и в ночь полнолуния Фигура явилась снова. Мне нечего было ей отдать, и она велела выбирать.
Очкарик или Джейни.
Я отдал ей Очкарика.
И с тех пор продолжаю делать выбор.
— Давайте просто сделаем это, — сказал я.
Мы шли по пустым, засыпанным листьями улицам Биттер-Крика, и я знал, что мы не одни. За нами наблюдали, и это была не Фигура, хотя я чувствовал, что моя вторая половинка приближается. Забавно, но я и правда ощущал её где-то там: нутром и кожей на затылке, словно из темноты ко мне тянулась рука. Знаете, как бывает: необязательно видеть что-то, чтобы знать: оно рядом.
Но за нами определённо следили.