Внутри всё выглядело как обычно: засиженные мухами окна, длинная стойка, множество пустых столиков. Всё было покрыто пылью и опутано паутиной.
И девчонка.
Ей было не больше одиннадцати-двенадцати. Она просто сидела в кабинке, будто ждала нас. Она спокойно сидела здесь при свете дня, значит, к Детям не относилась.
— Эй, — сказал я. — Ты что здесь делаешь?
Но она не ответила.
На ней висели лохмотья, когда-то бывшие джинсами и толстовкой. Лицо было перепачкано, рыжие волосы слиплись от грязи. Воняло от неё так, словно она месяцами не мылась и ходила под себя. А судя по тёмным пятнам между ног, у неё ещё и шли месячные.
Неважно.
Фигура любила их с приправой.
— Бери её, — сказал я Карлу.
Карл такое обожал. Врываться куда-нибудь, валить невинных на пол, связывать. Наверное, с детства носил в себе какую-нибудь неосознанную фантазию о солдате-штурмовике. Как бы там ни было, он отдал дробовик Морсу и подошёл к девчонке.
— Имя у тебя есть, солнышко?
Она лишь подняла на него взгляд — тусклый, коровий. Он стал расспрашивать, кто ещё выжил, где они находятся и почему она здесь одна. Но она продолжала смотреть — то ли тупая, то ли безумная, то ли просто такой её сделал мир, который обмочился себе на ноги и бросил её посреди мёртвого городка.
Карлу хотелось пустить в ход руки. Избивать её, пока она не начнёт умолять остановиться. Таков уж был Карл. Жестокий, а возможно, и вовсе социопат — он идеально вписывался в узор нашего большого, жестокого мира. Хотя, скорее всего, всё дело было в бессилии. В желании поделиться с кем-нибудь болью и ужасом, скопившимися внутри.
Он шлёпнул девчонку по лицу, разминаясь.
— Говори, ёбаная пизда.
Но она не издала ни звука. С тем же успехом он мог колотить по оттаивающему на прилавке куску говядины.
— Прекрати! — крикнула Джейни. — Она всего лишь ребёнок! Не смей её бить!
Карл снова занёс руку, но я покачал головой, и он остановился. Пожал плечами, схватил девчонку за волосы и швырнул на пол. Прижал коленом посередине спины, достал из набитого рюкзака армированный скотч и связал ей руки за спиной. Она не сопротивлялась. Не вырывалась. Закончив, Карл рывком поставил её на ноги.
— Рик? Разрешите обоссать эту шлюху, чтобы пахла поприятнее?
Морс её сфотографировал.
— Не разрешаю, — сказал я.
Ну вот, теперь у нас было маленькое угощение для Фигуры, и наши задницы снова выбирались из огня. Наверное, вы считаете меня каким-нибудь зверем, дегенератом, извращенцем — за всё, что я делал. За то, что собирал невинных для этой твари, о которой всё твержу. Но это лишь значит, что вы ни хрена не знаете. Не понимаете, каково было после того, как мир сделал ёбаный БАБАХ!
Хотя, если вы это читаете, наверное, понимаете прекрасно.
У меня не было выбора.
Я приносил эти жертвы — да, называйте это так, раз хочется, — делал выбор не только ради спасения собственной жалкой задницы, но и ради всей моей маленькой шайки. Мы заботились о Фигуре, а Фигура заботилась о нас. Мы были здоровы. Нас не покрывали язвы и радиационные ожоги, как остальных. В наших телах не было болезней, гены не сходили с ума из-за радиоактивных осадков. Фигура вела меня за собой, всегда указывала правильное направление, а я неизменно находил для неё несколько лакомств. Взамен мы оставались живы и сильны, всегда были сыты и имели безопасное место, где можно было преклонить голову на ночь.
Нет, я не знаю, как это работало.
Не по-настоящему.
Знаю лишь, что союз с этой тварью дарил нам что-то вроде защитной магии.
Но нравилось ли мне это?
Получал ли я удовольствие, принося дары этому чудовищу?
Нет, не получал.
Вина разъедала меня изнутри. Сны были липкими от пота, тревожными… если хотите знать правду, просто ёбаным кошмаром: люди стояли в очереди — знакомые и незнакомые, те, кем я восхищался, и, да, даже те, кого любил, — и ждали, пока я решу, кому жить, а кому умереть. Я просыпался, всё ещё видя их глаза — обвиняющие, полные ненависти. Чувствовал себя охранником в Биркенау или Белжеце, решавшим, кого отправить в газовую камеру, а кого нет.
Думаете, с этим было легко жить?
Что это не заживо пожирало меня изнутри?
Нельзя делать то, что делал я, и не потерять часть себя. А через год я уже честно не помнил, каким человеком был прежде.
Но я делал это не один.
Микки и Морс, Карл и Джейни тоже были рядом. Мы походили на солдат, выполнявших по-настоящему чудовищную работу. Просто почти не говорили об этом. Так всё легче проглатывалось. На моей совести было слишком много могил, слишком много призраков пытались вырваться наружу, и, чёрт побери, я должен был удерживать их внизу.