Но я медлил.
Карл бы не стал. И Микки, скорее всего, тоже. Но даже после всего увиденного и совершённого, после всех встреч с этими маленькими упырями, во мне оставалось достаточно человеческого, чтобы от одной мысли об убийстве ребёнка — или того, что когда-то было ребёнком, — внутренности скрутило.
Голос в моей голове — не Фигура, скорее всего, обычный старый добрый инстинкт — сказал: Да посмотри на эту ёбаную тварь, Рик. Она не человек. Не ребёнок. Серая, сморщенная, похожая на забальзамированный труп, выползший из могилы. Просто ходячее мясо.
Прекрасный совет.
Я поднял винтовку и собирался убить эту тварь, потому что знал: должен. Но какой бы страшной ни была девочка, в ней было и что-то жалкое. Скорее жертва, чем палач, хотя смертоносностью она не уступала светящимся стержням, вытащенным из активной зоны реактора.
И тут, возможно почуяв мою нерешительность, она подняла руки и протянула их ладонями вверх, словно несчастная беспризорница, выпрашивающая милостыню — пару грязных пятицентовиков, чтобы накормить голодных братьев и сестёр.
Сделай это, идиот.
Я поймал её в прицел и увидел такой, какой она была на самом деле.
Чудовищем.
Бурлящим, ползучим кошмаром из ямы с радиоактивными отходами. Её глаза блестели прозрачным серебристо-жёлтым светом, словно мерцающие опалы, вставленные в глазницы черепа. В них не было ничего. Плоские, мёртвые провалы, наполненные пустотой, чернотой, существовавшей, возможно, за краем Вселенной.
Я медлил слишком долго.
Руки опустились, а затем одна снова взметнулась и указала прямо на меня. Овальный рот раскрылся, словно пасть миноги, и лунный свет блеснул на множестве крошечных загнутых зубов.
Она закричала.
Пронзительный, гудящий звук, как стрекот кузнечика в летнем поле, только такой громкий, что у меня едва не пошла кровь из ушей.
И начали появляться остальные.
Я услышал, как проснулись Микки и Джейни, услышал грохот в задней комнате — Карл поднимался, чтобы кого-нибудь убить.
Я снова прицелился и всадил пулю прямо в девчонку. Выстрел разнёс витринное стекло и ударил её в грудь, отбросив назад и разбрызгав кровь и мясо на двадцать футов.
И с ней сразу произошло то, что всегда происходило с Детьми.
Она начала сгорать.
Словно всё, что копилось внутри, разом вырвалось наружу, потенциальная энергия мгновенно превратилась в кинетическую. К тому времени, когда она рухнула на асфальт — мертвее некуда, — от неё уже валил дым, как от горящего мешка дерьма. Изнутри вспыхнуло безумное синее пламя, плоть растаяла, словно горячий жир, шипя и испаряясь. Лицо сползло с костей, а почерневший скелет несколько мгновений дрожал посреди улицы, затем рассыпался.
Всё произошло мгновенно.
Но к тому времени появились другие Дети.
Я так и не понял, откуда они взялись. Может, вылезли из-под ржавых автомобильных остовов, из канализации и подвальных окон, посыпались из дымоходов и заскользили по кирпичным фасадам, словно пауки.
Неважно.
Они уже были на улице.
С дюжину — и всё новые приближались.
Они окружили фасад магазина спортивных товаров, восторженно стрекотали и визжали. Глаза сияли, миножьи рты открывались и закрывались, как у угрей, хватающих воздух, костлявые пальцы указывали на меня. Каждый из них издавал высокий тоскливый вой, который, как я знал, означал: там, вот он, один из непохожих, чужак среди нас, убить его, убить, убить…
Они двинулись ближе — оборванная, истощённая стая, со спутанными волосами и искажёнными злобой лицами.
— Твою мать, — услышал я голос Карла. — Опять эти ёбаные сопляки.
Он вышиб остатки окна, и тут рядом со мной появилась Микки. В одной руке у неё был девятимиллиметровый «Глок», в другой — мой сорок пятый «Браунинг». Она походила на обезумевшую от смерти партизанку Конфедерации, решившую дорого продать свою жизнь, с дымящимися пистолетами в обеих руках.
Дети — уже двадцать или тридцать — хлынули на нас, словно насекомые, визжа и гудя. Я уложил троих, Микки прикончила ещё четверых. Карл едва не разорвал двоих пополам.
Начался кромешный ад.
Умирающие взлетали облаками пепла и чёрного дыма, а живые лезли прямо по ним.
Но сквозь шквал огня не прорвался никто.
Несколько подобрались на три-четыре фута, прежде чем мы их разнесли, вскрывая черепа и прошивая груди, но не ближе. Последние две пули я всадил в живот мальчишке. Он споткнулся и упал почти на меня, напоровшись на полку с зазубренными осколками стекла, и загорелся прямо у меня перед лицом. Карл пинком выбросил останки наружу, пока мы не задохнулись от дыма.