Я оттолкнул её.
Какой бы привлекательной она ни была, в тот момент Микки вызывала у меня отвращение. Сучка во время течки. Животное, которому плевать, что оно делает это на глазах у толпы.
— Пожалуйста, Рик.
— Да прекрати ты, чёрт возьми.
Но Карлу всё нравилось.
— Иди сюда, Микки, я дам тебе отсосать, — сказал он, расстёгивая штаны и вытаскивая член, который твердел прямо у нас на глазах.
Микки сразу же набросилась на него.
То есть я понимаю, цивилизации пришёл полный конец. Она подошла и принялась сосать ему прямо перед нами. Карл, разумеется, наслаждался, я лишился дара речи, а Джейни…
С каждой секундой она возмущалась и злилась всё сильнее.
Наконец она вскочила.
— Хватит! С меня хватит этого дерьма! Вы меня слышите? Хватит!
Но голова Микки продолжала двигаться вверх-вниз, Карл стонал, и именно в этот момент я почувствовал, как вокруг нас что-то изменилось.
Воздух стал тяжёлым, затрещал статическим электричеством. Раздался внезапный вибрирующий рокот, и всё заполнил удушающий запах озона.
Фигура приближалась.
Но я её не призывал.
Она поднялась возле костра — вихрь визжащей материи, чёрной, гудящей, яростной и вращающейся. Заряженное облако радиоактивной пыли, обломков и чистой силы. Стихийный сгусток разумных электронов, гнева, разрушения и голода. Выше и шире человека. От неё несло спёкшейся проводкой и плавящейся сталью, кордитом и жаром литейных печей.
— Забери… забери выбранных! — крикнул я, совершенно обезумев от страха.
Я всегда боялся, когда она появлялась.
Но теперь — сильнее обычного.
Я её не звал. Не сосредоточивался на её образе, не вызывал её из термоядерной печи, в которой она родилась.
Фигура замерла, сверкая светящимися искрами и электрическими дугами. Из бури атомного мусора глядели два красных глаза с хищной насмешкой. Шум, который она издавала — скрежет металла, вой урагана, бульканье кипящих котлов, — был таким громким, что приходилось кричать.
Когда она двигалась, гудение усиливалось, а окружающая её оболочка начинала вращаться быстрее.
И сейчас она направлялась прямо ко мне.
В последнее мгновение, когда я уже кричал, я ощутил её обжигающий, испепеляющий жар — словно оказался слишком близко к плавильной печи, полной расплавленной стали. Фигура находилась ещё в десяти футах, но этого хватало, чтобы кожа запекалась, а брови обгорали.
Я рухнул на землю.
Зато теперь хотя бы кое-что понимал.
Понимал, что чувствовали остальные. Какой ужас испытывали, когда их ошпаривала и сжигала эта мерзость, обращая в пепел и угли своим поцелуем.
Но Фигура отвернулась от меня и двинулась к связанным жертвам с кляпами во рту. Бедный безумный старик и мальчишка могли только смотреть на неё широко раскрытыми, обезумевшими глазами, пока их втягивало в эту живую печь, в пульсирующий ядерный реактор.
Когда Фигура забирает человека, всё происходит быстро.
Их засосало внутрь, вобрало, высосало, разложило на части — а затем извергло с другой стороны. Когда тела втягивались, Фигура вспыхивала, словно фосфор, словно ослепительное колдовское пламя. Пока она их ассимилировала, разглядеть удавалось немного, но, если не отводить глаз, можно было увидеть отдельные мгновения.
Иногда тела разрывало, словно мясо в вакуумной камере, и в бурлящем радиоактивном смерче мелькали кровь, ткани, конечности, органы и бог знает что ещё. Думаю, она разбирала их на субатомном уровне, превращала в частицы, поглощала электромагнитные поля и сами связи, удерживавшие молекулы вместе.
Получив желаемое — а это, поверьте, занимало секунд десять, — Фигура снова собирала их, соединяла и выплёвывала с другой стороны.
Но никогда не такими, какими они вошли.
Дымящиеся, почерневшие груды, часто анатомически обезображенные. Я видел руки, растущие из спин, головы, торчащие из животов, тела, вывернутые и перестроенные после молекулярного распада и нового соединения.
А иногда, когда Фигура забирала двоих сразу, они выходили такими, как сейчас: дымящаяся, искрящаяся масса расплавленного воска, из которой во все стороны торчали кости. Атомы старика и мальчика перемешались, как у мухи и учёного в том старом фильме.
Слипшаяся масса довольно быстро остыла.
Их сплавило в одно целое, словно пластмассовых солдатиков, которых нагрели и сдавили вместе.
Отвратительно.