— Что вы несете, черт возьми?
— То, что тебе, сынок, стоило уйти со льда до темноты. После заката на Паучьем случается всякое. Вещи о которых чужакам, вроде тебя, знать не стоит.
Модек продолжал стоять на коленях на льду, его лицо перекосило нечто среднее между оскалом и усмешкой. Просто пара деревенщин. Так он думал, и, возможно, был прав, а может — опасно неправ. Он родился и вырос в городе. Я не говорю, что это автоматически делает его дураком, но все же замечу — чтобы познать лед и прочувствовать его потенциал и опасность требуется нечто большее, чем модные гелевые перчатки, заказанные по почте, шмотки из микрофлиса и новая парка от L. L. Bean. С этим нужно родиться.
— Что за гребаная рыбина у вас тут водится, — выдохнул он. — Какая тварь…
— Это не рыба, мистер Модек, — Голландец, вытащил из деревянного ящика под сиденьем свой 12 мм дробовик «Марлин», вскрыл его и затолкнул несколько пуль в казенник.
Я сказал:
— Думаешь, это…
— А что же еще? — кивнул Голландец.
Модек перевел взгляд с меня на Голландца и снова на меня:
— Не будет ли кто-нибудь из вас любезен объяснить мне, о чем вы говорите, черт возьми? Мой брат… блядь, мой брат, мертв… Думаю, я имею право знать, что происходит!
— Нет, — сказал ему Голландец, — ни хера вы не имеете, мистер Модек. Потому что могу поспорить, что в городе вам говорили уйти со льда до наступления темноты. Сказали наверное, что это из-за метелей, шквалов, белой мглы, или еще чего-нибудь. Но я знаю, что вас предупреждали, а еще знаю, что вы оказались слишком тупым, чтобы послушаться.
— Вы не имеете права так со мной разговаривать…
— Ебало завали, — сказал я ему. — Теперь из-за тебя наши жизни в опасности. Так что будь добр, заткнись.
Бедный Модек. Явился сюда с братом, типа немного расслабиться, снять стресс от офисного бытия, а быть может от докучливой жены, или выводка капризных детей… и получил это.
Поверьте, тогда я хотел ему рассказать. Хотел рассказать о Паучьем озере все. Что оно всегда было охренительным местом, чтобы порыбачить, поплавать может быть, или покататься на лодке под июльским солнцем. Но зимой, когда вставал лед, дули ветра и валил снег, оно становилось плохим местом. Особенно после наступления темноты. Вот что я хотел рассказать. Но если бы я сказал ему это, то пришлось бы рассказать и остальное — о людях, исчезавших на льду зимой и всегда после захода солнца. И эта часть Модеку не понравилась бы. Понимаете ли, это продолжается с 1953-го, потому что в тот год сумасшедшего пьяного идиота по имени Бонс Пайлон осенила безумная идея проехать через Паука на пикапе своего старика до того, как установился лед — случилось это в первую неделю декабря. Так вот, грузовик и проехал, примерно триста пятьдесят футов вниз по прямой, утонув как топор в самом глубоком месте озера. Бонс выплыл и вернулся в город, как какая-то ходячая ледяная скульптура… но Джина Шайнер, его девушка — не смогла. Насколько мне известно ее тело так и не нашли, а пикап Бонса все еще там на дне, в грязи и иле, гниет, как закопанный гроб.
Мне тогда было десять лет, и это была настоящая трагедия.
Я знал Джину. После того, как моего старика сбил поезд, и останки пришлось собирать с рельс в мешки и ведра, Ма, работавшая допоздна на льняной фабрике в Эджуотере, нанимала ее няней для нас, детей. Джина была классной, и мы ее любили.
Затем она ушла под лед.
И все знали и ненавидели мудака, которым был виноват. И когда меньше, чем через год, он пустил пулю в лоб, никто не проронил ни слезинки.
Тогда в пятьдесят третьем, Бонс и его брат Стипп, который гнал свой виски и потерял глаз в поножовщине, жили вместе в лачуге из рубероида на Суонсон-Крик, в Большом Сосновом лесу. Без электричества. У этих парни было ладно с движками, ладно с браконьерством; и неладно с постоянной работой и с тюрьмой. Можно было лишь гадать, что же свело Джину с парнем вроде Бонса, но, честно говоря, в ней всегда была бунтарская жилка и полное отсутствие здравомыслия.
Как бы там ни было, после того случая на Паучьем озере, в темные месяцы между первым декабрьским морозцем и первой апрельской оттепелью, стали исчезать люди. Мне лично известно о пяти мужчинах, которые пропали до 1960 года. Говорят, что иногда они исчезали не бесследно, оставляя, видимо, после себя немного — или много — крови, но не более того. Может это выдумки. Не знаю. Шериф каждый раз проводил небольшое расследование, но так ничего и не выяснил. И оставшиеся в живых вдовы, матери или отцы понимали, что не стоит на него давить. Они действительно преуспели в придумывании историй о том, что их пропавшие родственники, по той или иной причине, покинули город. И иногда, послушав рассказы родных, казалось, что они почти верят в свою ложь. Может быть, это было необходимо, чтобы они могли спать по ночам. Но в их глазах всегда был затравленный, испуганный взгляд, который говорил о многом.