В лучшем случае его логика была извращенной, в худшем — совершенно безумной. Я прикусил язык, чтобы не сказать ему этого.
Талливер вздохнул и посмотрел мне в глаза:
— Но ты ведь не это пришел посмотреть, так? Ты прослышал про мою операцию в горах, верно? Можешь не отпираться, Мак, ходят слухи, что ты слишком интересуешься нашими местными охотниками за головами. Хочешь пойти, так?
— Да, хочу.
Он просто покачал головой:
— Нельзя. Уверен, у тебя есть на то причины, и по глазам вижу — это нихуя не связано с теми газетенками, для которых ты пишешь. Тут что-то личное. — Он сплюнул. — Видишь ли, Мак, операция засекречена. Какой-то мудак из Агентства, видать, разболтал, но она все равно под грифом. У нас хорошие разведданные, откуда начать охоту, и задача проще некуда: найти этих сук, обложить и замочить. Убить этих ублюдков так, чтобы их родные мамаши блеванули от того, что останется. MACV не хочет никакой прессы на этой операции.
Но я не мог просто так это оставить.
Я не мог отступить. Что-то удерживало меня во Вьетнаме, хотя будь у меня хоть капля мозгов — я бы уже сбежал на другой край света. И вот оно — то самое, чего я ждал, теперь я точно это знал. Поэтому я продолжал давить на него, пока не показалось, что он меня или ударит, или сбросит вниз к трупам.
Наконец он вздохнул:
— Мак, ты не можешь пойти с нами, черт подери. — Потом пожал плечами. — По крайней мере, официально. Выходим завтра в тринадцать ноль-ноль. Когда доберешься до аэродрома — и у тебя, надеюсь, хватит соображения прийти попозже — там может оказаться еще одна вертушка. Забросит тебя в зону высадки к востоку от Плейку, у камбоджийской границы. Мы будем там. Местность поганая, гиблая. Потеряешь задницу — или башку — винить будешь только себя.
Он оставил меня на стадионе, смотрящего вниз на трупы. Я простоял там еще долго.
Был день, мы летели над Центральным нагорьем, а я смотрел вниз на эту жуткую, населенную призраками землю с отвесными оврагами, зияющими долинами в пелене тумана, острыми горными хребтами и заросшими равнинами. В низинах виднелись деревни горцев, изнывающие от дневной жары и влажности, коченеющие в бесконечных ночах ледяного мрака, затопляемые муссонными дождями. Пролетая над ними, я не видел ни единой живой души. Внизу стелился туман, густой как дым, и я знал его повадки — возникает из ниоткуда, душит долины и скрывает холмы, исчезает и появляется снова кипящей, вихрящейся массой, от которой патрули ходят кругами, сбивая с толку и наших, и врага. Порой он затягивал целые отряды в свою мутную утробу, пряча их в темном чреве, откуда уже не было возврата.
Проклятое, пугающее место.
Бортстрелок постоянно оборачивался ко мне и скалился. Я никак не мог понять, что его так веселит. А он продолжал — глянет вниз на тенистые лощины и тройной полог скал, потом на меня, и опять скалится, скалится.
Пилот снизился, пошел прямо над верхушками деревьев, так близко, что, казалось, протяни руку — и сорвешь листья. Мы пролетали над морпеховскими огневыми точками, выдолбленными на вершинах холмов. Некоторые еще действовали — торчали стволы стопятимиллиметровок из лабиринтов бункеров и траншей, морпехи смотрели на нас из-за мешков с песком и колючей проволоки. Другие базы забросили, морпехи их взорвали, чтобы не достались Чарли. Сверху они выглядели как обвалившиеся кротовьи норы или муравейники — пустые, просевшие, усеянные раздавленными хижинами и жестяными крышами, сложившимися внутрь. Пролетая над одним таким кладбищем, я заметил внизу человека.
Он махал нам, когда мы проходили над ним.
Я хорошо его разглядел, и меня пробрал холод.
Подумал: "Какого хрена он там делает? Дружественный вьетнамец приветствует или рехнувшийся вьетконговец?"
Но я знал — ни то, ни другое.
Тот, кого я видел… слишком крупный для азиата… больше похож на белого. Можно было найти разумное объяснение, говорил я себе — может, пехотинец из разведгруппы или "зеленый берет", хотя эти ребята обычно не светятся — но я в это не верил. Судя по тому, как мой разум метался и шарахался, едва вписываясь в повороты большую часть времени, несясь к какому-то ментальному крушению с визгом шин и искореженным, горящим металлом, я был почти уверен, что видел очередного призрака. Дух какого-то пехотинца, что бродит по этим руинам, машет нам, как, наверное, будет махать и через двести лет.