Как когти, — подумал он. — Как будто что-то очень сильное с большими когтями раздирало дверь.
Он задрожал, кожа на предплечьях и затылке покрылась мурашками. Издав странный стон, он торопливо вставил ключ в замок и быстро вошел, тут же закрыв дверь, запер ее и даже задвинул засов, хотя его дом был с высоким уровнем безопасности — кодовые замки, охрана, все как полагается. Пальцы нащупали выключатель, и в последний момент ему пришло в голову, что внутри может кто-то быть.
Но никого не было.
Только тишина и Донни Черроне, сорокадевятилетний ростовщик, букмекер и скупщик краденого. Связанный с мафией парень, отсидевший срок и не знавший, что такое страх. По крайней мере, до этого момента. Но вот он стоял… дрожал, бледный от ужаса, как ребенок, только что сбежавший из заброшенного дома, который считался проклятым.
Забавно, что может натворить твой разум, — подумал Черроне, наливая себе виски со льдом и залпом выпивая, тут же наполняя стакан снова. Руки все еще дрожали. Снова это чувство, ужасное, неизбежное, в животе, напряжение, смешанное с тошнотой: страх.
Господи, возьми себя в руки.
Он так и сделал. Выпил второй виски и взял себя в руки, схватив револьвер 38-го калибра, который хранил в спальне. Ощущение оружия в руке немного его успокоило. Стоя там, он пытался разобраться. У него не было причин бояться, абсолютно никаких… но он боялся. Последние дни это чувство накатывало — ощущение опасности и еще худшее — что за ним следят.
Но никого не было.
Никого, ничего… только это чувство на затылке, иногда такое сильное, что ему казалось, он закричит.
Хватит.
Черроне сел, включил телевизор, начал смотреть какой-то лесбийский канал на Playboy. Две девицы, много ног и языков. Господи, кем он был, чтобы бояться? Он имел дело с бандитами, уголовниками и психопатами всех мастей с самого детства. Он был в тесных отношениях с Джимми Джеком Фурнари, капо калибрийской мафии, таким парнем, что, разозлив его, можно было оказаться в складе, где пара наемников распилит тебя бензопилами. С такими акулами он плавал, но если знал, как себя вести — а Донни Черроне знал, уж точно, — можно было каждый раз ускользать от их челюстей. И после трех десятилетий такой жизни и пяти лет в тюрьме строгого режима, Донни Черроне не пугался легко.
Но он боялся.
Прямо сейчас, обдумывая все, это чувство снова накатило, электрическое и почему-то кислое, адреналиновое, глубоко в кишках. Ощущение, что произошло что-то ужасное или вот-вот произойдет. Да, вот оно. Как тогда, когда его мать лежала в больнице, изъеденная раком, и он ждал звонка телефона, какого-нибудь недоучки-интерна, который скажет: да, она ушла, мистер Черроне, она сделала шаг в пропасть. Это было очень похоже, это чувство ожидания, наполненное негативной энергией…
Зазвонил телефон.
Черроне почувствовал, как что-то ударило в груди, словно хотело вырваться. Дыхание остановилось. Револьвер выскользнул из руки и глухо упал на ковер. Нет-нет-нет, черт возьми, нет, он не звонит, ты сходишь с ума, у тебя приступ, как у "Толстяка" Бобби Сколари, когда он сказал, что из стен лезут маленькие человечки, и начал палить по своей квартире, убив соседа.
Но Бобби сидел на кокаине и колол больше дури, чем продавал на улицах.
Телефон зазвонил снова, и отрицать это было невозможно.
Черроне подобрал револьвер, словно собирался всадить пару пуль в того, кто заставил его чуть не обмочиться. Он положил оружие обратно, усмехнулся. Господи, пора прекращать это дерьмо.
Он взял беспроводной телефон.
— Да?
Шум, много шума. Гудящий, то нарастающий, то затихающий. Плохая связь. Но Черроне знал, что дело не в этом, все было не так просто. Он ждал, чувствуя, как сердце сжимается, словно кулак. Пот струйкой стекал по виску. Затем голос… хриплый и грубый, будто его обладатель жевал осколки стекла и глотал их:
— Я скучал по тебе сегодня… но в следующий раз не промахнусь.
Черроне подумал, что сейчас потеряет сознание, но удержался. Нашел в себе уличную наглость.
— Кто это, блядь?
Связь не прервалась. Только этот гудящий шум, звук хриплого дыхания.
— Убийца детей, — сказал тот жуткий голос. — Я приготовил для тебя место.
Щелк.
Черроне не пугался легко, но этот голос был кошмарным. Плоский, злобный, безжалостный, он наполнял разум тенями и ухмыляющимися белыми лицами, такими, что заставляли бы спать с включенным светом. Ничего… ничего здравого не могло иметь такой голос. Он напоминал Черроне о затхлых подвалах и гниющих склепах, о плесневелых гробах. Ошеломленный, оцепеневший, он даже не заметил, как телефон выпал из руки. Он просто стоял, не понимая и не желая понимать. Внутри что-то сломалось, как яйца, разбитые о тротуар, и он чувствовал себя так же — желтым, текучим, грязным.