Конечно, оно должно вонять. Потому что, черт возьми, оно мерзкое от макушки до пят. Кошмар, который вынашивает своих детей, как семена, в червивой почве.
Черроне шагнул в столовую, и повсюду было стекло… осколки разлетелись по дубовому столу, как дробленый лед. А там, у окна, в которое врывался горячий, соленый воздух Атлантик-Сити, стоял человек. Или, может, что-то вроде человека.
Черроне сглотнул.
Нет, при ближайшем рассмотрении, это не был человек.
У него были крылья… или, по крайней мере, одно, огромное черное и перепончатое крыло, пронизанное розовыми венами, прикрепленное к нижней стороне левой руки. Когда Черроне это увидел, увидел эту липкую, полупрозрачную плоть на тонких костяных спицах, крыло сложилось. И это был отличный трюк, потому что со сложенными крыльями казалось, что на нем просто длинный темный плащ из маслянистой кожи. Единственное, что выдавало, — нижний край "плаща" был зазубрен, как крыло летучей мыши или внешний край зонта.
Черроне смотрел, чувствуя, как что-то внутри него высыхает, как пруд.
Он смотрел на тварь.
Она смотрела на него.
И он подумал: у меня нет ни единого шанса.
Она шагнула вперед, и Черроне увидел, что под этими расправленными, обволакивающими крыльями она носит черный костюм с винно-красным галстуком и, черт возьми, золотой цепочкой от часов. На голове — широкополая черная шляпа, какую мог бы носить мормон. Полный контраст. А лицо… ну, Черроне не был готов назвать это лицом. Оно было белым, как мел или гашеная известь, шелушащееся и потрескавшееся, вытянутое, сплюснутое, с выступающей нижней челюстью, придающей ему лисий вид. Нос — черепная впадина, глаза — влажные, красные, выпученные, как спелые вишни, без зрачков.
Когда оно заговорило, голос был старым и хриплым.
— Мистер Черроне… я сказал, что приду, и вот я здесь.
Оно сделало несколько резких вдохов, затем выдохнуло с холодным зловонием могил.
Конечно, оно говорило. Оно говорило и по телефону, и, возможно, это было самым отвратительным… оно выглядело как странный гибрид человека и летучей мыши, но было разумным и хорошо говорило. В этом было что-то шокирующее — как изгнание из утробы. Донни знал, что теперь нет пути назад. Не после того, как он увидел эту тварь и услышал ее речь.
— Ты… ты не человек, — наконец выдавил он.
Тварь рассмеялась, точнее, захихикала, и это был ужасный, насмешливый звук, эхом отдающийся вокруг.
— Не совсем, — сказало оно. — Но человек или нет, я не убиваю детей. Я не опущусь до убийства детей… можете ли вы сказать то же, мистер Черроне?
Черроне не мог ничего сказать. В руке был револьвер, он чувствовал его, но мысль выстрелить в эту тварь… нет, он боялся этой идеи. Боялся, что если это не убьет монстра, то может сделать хуже: разозлить его.
И тут Черроне заговорил, его мозг, работая на автомате, подсказывал рту, что говорить.
— Меня там не было… я не участвовал в том деле… это были те трое парней… они не знали, Господи, как они могли знать? Они… они подумали, что это крысы…
Эти ярко-красные глаза моргнули, моргнули снова. Хотя лицо не было даже отдаленно человеческим, Черроне видел, как в нем закипает ярость. Трещины углублялись, череп под шелушащейся кожей проступал, словно хотел вырваться. Тварь выдохнула с рычащим, стонущим звуком, губы оскалились, обнажая желтые зубы, длинные и тонкие, как вязальные спицы.
— Мерзость? Мерзость? Мои дети были мерзостью?
Оно потянулось к Черроне рукой, гротескной, преувеличенной, с тонкими пальцами, переходящими в черные когти, невероятно острые… кончики тонкие, как иглы, вероятно, способные к тончайшей работе. Затем оно отдернуло руку, сжало пальцы в кулак и потрясло им.
— Значит, твои друзья… убили моих детей, да? Потому что они были мерзостью? Недостойны жить?
Эти красные глаза стали еще больше, широкие, влажные, электрически красные, сверлящие Черроне насквозь.
И все, что он мог сказать:
— Они не знали.
Тварь двинулась вперед, глаза блестели в серо-темных глазницах. Зубы снова выдвинулись и отступили. Она стояла, дыша с хриплым, пустым звуком. Голос в голове Черроне твердил: стреляй, стреляй в этого уродливого ублюдка! Но он игнорировал его, потому что, как бы ни был ужасен этот монстр, он был разумным. И в этом иссохшем лице было что-то почти… сочувствующее.