Что-то вроде языка, лизавшего его раны.
Затем рот.
Кусающий.
Перевод: Грициан Андреев
Мистер Ножичек
Tim Curran, "Mr. Mumblety-Peg", 2015
Стоял чудесный весенний полдень, майское солнце сияло золотом, трава зеленела, а воздух был напоен ароматом жимолости. Гейл Анзалоне проснулась после освежающего двухчасового сна, протирая заспанные глаза и улыбаясь. Она была искренне счастлива, искренне довольна и искренне оптимистична. Через час дети вернутся из школы, и ей нужно замариновать куриные грудки, чтобы они были готовы бросить их на гриль, когда Джон вернется с работы в пять.
Вечер обещал быть хорошим, очень хорошим.
Няня — миссис Джейкобс из соседнего дома — придет в семь, и к восьми они легко успеют в кинотеатр на новый фильм с Полом Раддом. Почесывая голову, все еще улыбаясь, зная, что в мире все хорошо, Гейл спустилась вниз. Только оказавшись там, улыбка исчезла с ее губ.
Она почувствовала запах горелого, что-то едкое.
Такой запах ну никак не подходил для этого золотого майского дня. Он был мерзким, жгучим, почти обжигающим. Сернистый, — пришло ей на ум. Словно тысяча тухлых вонючих яиц дымится в бочке.
Она замерла на нижней ступеньке, не в силах двинуться дальше.
Это просто какой-то странный запах занесло с улицы, — убеждал ее разум. — Нечего паниковать.
Но интуиция — которая сейчас определенно была начеку — не соглашалась. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Весну оттеснили в сторону, и на ее место вторглось время тьмы и злобы. Скверна была его духами.
Как бы абсурдно это ни звучало, она верила в это и не могла избавиться от этого чувства. Дело было не только в запахе, а в самом ощущении окружающего. То, что прежде было мягким и шелковистым, теперь стало жестким и грубым.
Собравшись с духом перед неизвестностью, она шагнула на лестничную площадку, а затем сделала два шага по начищенному паркету. Первое, что она осознала, — это тишина за окном. Она словно давила на дом. Птицы не пели в деревьях, пчелы не жужжали в саду. Мистер Файстер не подстригал края газона и не обрезал кусты. Господи, даже отдаленного шума машин не было слышно.
Казалось, дом отсоединился от реального мира, помещенный под пыльный стеклянный колпак.
Поэтому, когда из гостиной донесся звук, он показался очень громким. Ошибиться было невозможно: звук напевал мужчина. Напевал с тем довольным видом, с каким люди делают то, что любят, что приносит им огромную радость, — женщина, перелистывающая фотоальбом, или мужчина, раскладывающий снасти в ящике для рыбалки.
Хм-хмм, хм-хмм, хм-хмм…
В этом не было абсолютно никакого музыкального ритма. Это было совершенно плоско, совершенно беззвучно.
Это глупо, — сказала себе Гейл. — Что с тобой не так?
Она шагнула в гостиную, и жуткая, зловонная вонь серы чуть не сбила ее с ног. У камина, опершись на полку, стоял мужчина. Он разглядывал фотографии близнецов — Кэйдена и Кэссиди, застывших в благоговейном восторге на Рождество, или запечатленных на их пятилетии, шумно отмечаемом в "Чак & Чиз", — и довольно напевал себе под нос. Он был высок, почти истощен, одет в черный костюм из акульей кожи и остроносые лакированные туфли с серебряными набойками на носках. Его лицо было совершенно белым, совершенно бескровным и… совершенно ужасным.
— Добрый день, прекрасная леди, — сказал он маслянистым, вкрадчивым голосом. — Я как раз любовался вашим милым маленьким домиком и вашими славными пухлыми детишками. Особенно детишками.
Он сардонически улыбнулся, произнеся это, его губы были припухшими и сочными, как очищенные змеи, с них стекала капелька слюны.
— Кэссиди — девочка, а Кэйден — мальчик. Хорошие имена. Очень современные, очень шикарные, очень модные… никаких Джонов и Мэри для ваших детей, а? Мне это нравится. Идти в ногу со временем и отвергать старые обычаи. Я вообще не люблю библейские имена.
Все тело Гейл дрожало. Колени будто наполнились водой, лодыжки стали резиновыми. Кровь отхлынула от головы, и ее замутило.
— Убирайся к черту… убирайся к черту из моего дома.
Он покачал головой.
— Боюсь, что на данный момент это невозможно. Я останусь, сердце мое, а ты будешь сидеть.
Как это произошло, она не была уверена. Казалось, она моргнула — и вот она уже сидит. Ее задница плюхнулась на диван, и она не помнила, как оказалась там.