Воспоминание было таким же реальным, как и сокрушительным. И теперь он мог видеть буку, возвышающегося за ним, черную узкую тень, которая расширялась, как воздушный шар, наполняемый гелием, пока не превратилась в искаженную фигуру, держащую совок и опускающую его со смертоносной силой.
Канг вскрикнул, когда заклятие, сковывавшее его, было разрушено.
Он пригнулся, когда совок метнулся к его горлу, но тот лишь оцарапал его череп, содрав полоску кожи с волосами, и заставил его закричать. Он упал на колени, и это не казалось осознанным решением с его стороны. Он услышал крик Гейл, а затем почувствовал, как совок вонзился ему в шею. Боль была ослепительно-белой и всепоглощающей. Левая рука онемела, равновесие исчезло. Голова закружилась, по лицу струился холодный пот. Бука ударил не случайно. Никакой случайности здесь не было. Удар был рассчитан и направлен с абсолютной точностью, лезвие вонзилось в шею у плеча, рассекло плечевое сплетение и сделало левую руку бесполезной.
Задолго до того, как Канг смог осознать это, совок опустился снова. Он слышал, как тот рассекает воздух, словно качающийся маятник в старом фильме ужасов по Эдгару По. На этот раз лезвие пронзило другую сторону шеи, перерезав нервы плечевого сплетения, управлявшие правой рукой. Теперь и эта рука онемела. Она безвольно повисла, как резиновая. Кровь, ярко-красная, как поддельная вампирская кровь на Хэллоуин, залила перед его рубашки. Она была горячей, почти обжигающей, стекая по линии позвоночника на заднюю часть брюк.
Теперь бука стоял перед ним, и его гладкое белое лицо было изуродовано и рассечено рваными швами, кожа слезала полосами, как береста. Его глаза были теперь не столько черными, сколько багровыми, как запекшаяся кровь, зубы длинными, серебряными и кинжалообразными, как зубцы вертелов. Казалось, их были десятки и десятки, и самой кошмарной и жуткой вещью было то, что они двигались. Заостренные серебряные штыри то вонзались, то выходили из десен, как иглы швейной машинки. В этом был ритм: десять или двенадцать зубов в верхней и нижней челюсти выдвигались, в то время как другие рядом с ними втягивались, снова и снова.
У Канга не было много времени, чтобы думать об этом, потому что внезапно рот распахнулся широко, как пасть крокодила, и эти зубы вонзились в его лицо, пронзив его насквозь, впиваясь глубоко, пока не заскребли по черепу, смыкаясь. У него было ровно столько времени, чтобы увидеть, как его кровь брызжет на лицо монстра, прежде чем его сознание сжалось, как створка раковины, и он отключился.
Но прямо перед тем, как это произошло, истерический голос в его голове закричал: он ест меня, черт возьми, он ест меня…
Как Гейл умудрилась устоять на ногах, было загадкой. С момента, когда Канг и она вошли в гостиную, и до сих пор прошло, вероятно, всего две или три минуты, и каждая из них была галлюцинаторным размытием. Она стояла там не просто в шоке, а в чем-то за пределами шока. Ее нервы превратились в горящие электрические провода, а внутренности казались горячим стеклом. Немигающими глазами, которые казались нарисованными, она смотрела вниз на Канга. Несмотря на то, что мистер Ножичек сделал с ним, ему каким-то образом удалось проползти четыре или пять футов, оставляя размазанный кровавый след. Хотя, возможно, проползти было не совсем верно… скорее проскользить, какое-то вялое передвижение.
Затем эта тварь, мистер Ножичек, проглотил лицо Канга, хмыкнул себе под нос, и к тому времени, как он закончил, он выглядел так же, как изначально: порочный и трупоподобный, но определенно не чудовищный.
— Осознаешь ли ты, голубка моя, что если бы меня здесь не было, чтобы защитить твою добродетель, он бы изнасиловал тебя? — он отмахнулся от этого взмахом руки. — Неважно. Не нужно меня благодарить. Скатертью дорога, как говорится. А теперь хватит игр. Хватит помех, — он уставился на фотографии близнецов на каминной полке, как змея, высматривающая мышиную нору. — Давай перейдем к… гм… сути дела, хорошо?