Гейл все еще стояла там. Она не могла пошевелиться. Она была полностью парализована и совершенно беспомощна. Она не знала, что делать.
Мистер Ножичек перешагнул через Канга, который был еще не совсем мертв. Кровь все еще текла из зияющей дыры там, где когда-то было его лицо. Он слегка дрожал. Время от времени одна из его ног дергалась.
— Хватит этого, — сказал мистер Ножичек.
Он указал одним желчным пальцем на Канга, и тот очень быстро превратился из израненного живого существа в израненный труп. Перемена произошла довольно быстро. Канг не только затих, но и сморщился, как куст во время сильной засухи. Кровь, блестевшая на нем и собравшаяся вокруг него лужей, высохла в липкую пленку, затем побурела и осыпалась хлопьями. Его плоть иссохла до костей. Глаза втянулись в череп, а волосы выпали, как иголки с мертвой рождественской елки. Это произошло очень быстро. Он опал внутрь себя, и от его останков поднялось облако зловонной пыли.
Мистер Ножичек вскинул бровь и сказал:
— Итак, — он снова повернулся к Гейл и вперил в нее глаза, подобные горячему черному дыму. — К делу. У тебя двое прекрасных детей, и мне нужен один из них. Выбирай, дорогая леди, выбирай. Если не выберешь, я заберу обоих, и я заберу их у тебя на глазах. Я буду жевать их сырые печенки и утолять жажду их кровью. Я выпотрошу их и высосу мозг из костей. Автобус прибудет меньше чем через пятнадцать минут. Так кого? Я бы предпочел девочку. Кэйден кажется жилистым. Жилистые мальчики имеют отчетливый привкус дичи, я предпочитаю толстых маленьких девочек, которые хорошо тушатся в собственном сладком соку. Выбирай, голубка, выбирай.
Безумная часть заключалась в том, что, как бы ужасны ни были его слова, вывело ее из оцепенения, словно пощечина, то, что он назвал Кэссиди толстой. Она не была толстой. Пухленькой, безусловно, но не толстой. Сама Гейл в детстве была такой же. Когда пришли подростковые годы, она превратилась в высокую длинноногую молодую леди, перед которой мальчишки падали штабелями. И с Кэссиди будет так же, знала она.
Если Кэссиди доживет до подросткового возраста.
Мистер Ножичек ждал ответа, изучая циферблат старинных латунных карманных часов, счастливо напевая в предвкушении грядущего великого пиршества. И самой восхитительной и удовлетворяющей частью этого было то, что он позволял Гейл самой себя проклясть. Сделав выбор, она уничтожит себя духовно, и сама эта мысль заставляла его чувствовать себя уже сытым и довольным.
Пока он ждал, в ее безумном отчаянии ее осенило — это ее битва. Вот почему Канг был бессилен против демона. Только она могла бороться за своих детей. И это заставило ее вспомнить о вере. Она не была в церкви с детства. Религия и все, что с ней связано, занимали очень мало места в ее мире, но она всегда верила, что вера у нее есть. Была ли это вера в высшее существо или в силу собственного духа, она не была уверена. Но она была там, и она чувствовала ее сейчас. Но как бороться с этим монстром? У нее не было ни Библий, ни распятий. Все, что у меня есть, — это я сама и то, во что я верю. Она была мамой, сидящей дома, тем, что раньше называли домохозяйкой, а ее собственная мать называла "домашним инженером". Она прямо сейчас слышала голос матери. Не позволяй людям дурачить тебя, дорогая. Забота о доме и семье требует больше усилий, чем любая профессия в мире. Ты должна быть всем для всех всегда. Держать дом в чистоте и ставить на стол хорошую еду — это наименьшая из твоих забот. Ты должна всегда быть наготове с метлой в руках, чтобы вымести любую дрянь, которая попытается влететь в дверь. Да, да, это правда. Конечно, ее мать говорила метафорически о грязи. Потому что грязь — это все, что угрожает твоему дому и близким, и ты — первая линия обороны против этого.
— Ну? — спросил мистер Ножичек. — Я жду твоего ответа, сердце мое.
Гейл посмотрела на его злобную, ухмыляющуюся физиономию и сказала:
— Ты не получишь ни того, ни другого. Ты не получишь моих детей ни сейчас, ни когда-либо.
И ей показалось, или от ее вызова в нем что-то сжалось? Он уставился на нее. Картина упала со стены. Одно из окон разбилось. Мрачная тень потянулась к ней, и она поняла, что смерть идет за ней. Глаза мистера Ножичка теперь были ярко-красными, кровоточащими, а рот был полон серебряных хирургических игл.
Она увидела свою метлу, прислоненную к стене. Сама мысль использовать ее против него была нелепой, но она знала, что это не только символ ее власти, но и символ ее веры. Она бросилась к ней, и он попытался остановить ее, его ногти полоснули по ее руке, рассекая кожу. Неважно. Метла была у нее. Он заревел со звуком товарного поезда, и порыв горячего, обжигающего ветра опалил тонкие волоски на ее затылке. Он бросился на нее, и она взмахнула метлой, ударяя его снова и снова.