И это было пять лет назад. Пять долгих, тяжелых, жестоких лет.
Это была реальность, которой Кэбот и другие в Хэллвилле жили изо дня в день. Это была горькая пилюля. Некоторые люди просто с трудом переживали это. Они теряли рассудок, бушевали, уходили в себя — становились невидящими дышащими куклами. И многие из них порезали себе запястья или вставили пистолет себе в глотку.
Но при этом многие другие не свернулись клубочком, как испуганные детишки. Они выжили. Они приняли новую реальность. Они адаптировались и победили. Не только в Хэллвилле, но и в таких городах, как Мокстон и Пикс-Вэлли, Слоу-Крик и Нипивана-Фолс. Они приняли тот факт, что новый мир — это не тот мир, который знали они или их родители. Новый мир ничего не предлагал выжившим; за все, от еды до укрытия и ведра, в которое можно пописать, нужно было бороться, нужно было вырвать его из твердой земли или отобрать у тех, у кого это было.
Выживание.
Простая концепция, в которой человечество очень хорошо разбиралось.
Кладбища и города-призраки.
Между ними в ловушке оказались несколько борющихся очагов человечества. В Хэллвилле все находилось в ведении Совета. Они принимали все решения. Парням вроде Кэбота не нравилась идея выгонять больных, старых и слабых в Мертвые земли и города-призраки, но другого выхода не было. Если не давать Червивым мяса, они придут за ним сами.
Итак, Кэбот, как и многие другие, делал то, что ему говорили.
В конце концов, всегда лучше быть в кабине грузовика, чем в кузове.
Из тумана возник город-призрак — скопление гробниц, окутанных лоскутами белого пара. Фары пробивались сквозь туман, но ни один из них особо не разглядывал то, что они могли обнаружить на безлюдных участках и заваленных листвой улицах. Над городом нависла пелена прошедших лет и дрожащей злобы, такая же густая и ощутимая, как и сам туман.
— Вот и все, малыш, — сказал Кэбот сухим и хриплым голосом. — Здесь мы сбрасываем наш груз.
Блейн промолчал.
Он молчал уже некоторое время. Он был таким же тихим и неподвижным, как окутанные туманом улицы, простирающиеся вокруг них. Кэбот следил за Блейном, который с каждой милей становился все более напряженным, каждый его мускул был напряжен, челюсти крепко сжаты, а на лице у него выступил пот.
Кэбот толкнул грузовик дальше в город-призрак.
Краем глаза он уловил тени, уходящие в туман, один раз ему показалось, что он видел глаза, блеснувшие красным в свете фар. Он делал это много раз, но даже после стольких поездок легче не становилось. Трясущейся рукой он затолкал в рот еще одну сигарету; его пальцы так сильно дрожали, что он едва смог зажечь ее.
Фары "Фрейтлайнера" открывали город дюйм за дюймом: пыльные окна пустых магазинов, покрытые паутиной лобовые стекла брошенных машин, ржавеющих у бордюров, гниющие дома, ненадежно опирающиеся на лужайки, заросшие сорняками. Повсюду лишь заброшенность и запустение — американская мечта превратилась в гниль и разорение.
Груз в кузове грузовика грохотал и раскачивался в темноте, пытаясь выйти из наркотического ступора.
Кэбот вытащил сигарету, притворяясь, что не слышит их. Притворяясь, что он не чувствует, как плоская, злобная атмосфера города вторгается в него и делает его холодным и белесым внутри.
— Еще один квартал, — сказал он. — Мы окажемся в центре и там избавимся от нашего груза.
Блейн что-то пробормотал себе под нос.
— Что говоришь, малыш?
Он сглотнул, затем вздохнул.
— Я сказал, что город не сильно изменился. Просто постарел. Разложился.
Кэбот уставился на него.
— Ты был здесь раньше?
Блейн кивнул.
— Это Мэттаван. Вот откуда я появился. Именно отсюда мы бежали в ту ночь, когда сломался наш фургон.
— Почему ты раньше об этом не говорил?
— Меня никто не спрашивал, — он покачал головой. — Когда я начинал говорить об этом, меня затыкали. В Хэллвилле меня все затыкали. Они говорили, что я сейчас здесь. Неважно, откуда я пришел. Мы все откуда-то пришли.
Кэботу это не понравилось. У него в животе шевельнулось ужасное предчувствие.
— Мы прятались в подвале три года, — сказал Блейн. — Мы добывали пищу днем. Мертвецы тоже были на улице днем, но не так много, как ночью. Ты когда-нибудь замечал, насколько они вялые и отупевшие днем? Но ночью…
— Парень, ты должен был кому-то рассказать.
— Никто бы не послушал. Теперь я вернулся. Я дома.