Как ни протестовало мое нутро против встречи с деревенскими жителями, было очевидно - дорога вперед короче, чем назад. К тому же, если тащить эту огромную тушу - то лучше, конечно, по песку, чем по каменистой дороге. Я достал из кармана туго свернутый лоскут синтекса, завязал в двух местах узлы и позвал Сельгу, чтобы вместе перекатить куррарца на расстеленный материал и двигаться, наконец, дальше. Но очнувшийся Тарас заволновался - не понял, бедняга, что происходит - и затрещал, забулькал на своем гортанном языке, тараща глаза и выразительно двигая бровями. Вот ведь засада! Как теперь с ним объясняться? Может, ему придет в голову с перегрева, что мы его в плен забираем и начнет сопротивляться? Бог знает, какие тут обычаи существуют по обращению с найденными в пустыне! И как положено обходиться со спасителями - пришло мне в голову в самый последний момент.
Сельга внимательно вслушивалась в клокочущие звуки, потом вдруг запрокинула голову и изобразила нечто, напоминающее полоскание горла. Тарас тут же замолчал, похлопал глазицами, а потом откликнулся длиннющей трелью с очевидно требовательной интонацией. Сельга коротко ответила и посмотрела на меня вопросительно, как бы спрашивая совета - как объяснить ситуацию этому типу.
- Ты что, знаешь куррарский? - только и мог выговорить я. Это был сюрприз - пожалуй, приятный, но ухудшающий положение с нашим "равноправным" партнерством.
- Да, просмотрела кое-что по приезде... Но словарный запас не очень большой. Что ему сказать? - буркнула Сельга как бы неохотно.
- Скажи, мы постараемся дотащить его до ближайшего жилья и обратимся к местным жителям за помощью. Спроси... как-нибудь осторожно, какие тут традиции в смысле спасания чело... живого существа из пустыни. Не наказуемо?
Сельга с Тарасом обменялись несколькими очередями, состоящими и рычащих, свистящих и шипящих звуков, и результат переговоров не замедлил сказаться: куррарец довольно живо перекатился на подстилку и улегся поудобнее, прижимая к животу свой ненаглядный деревянный сосуд. Я почувствовал, как горячей волной меня пробрала настоящая злость. Устроил нам чудесное приключение по дороге и развалился! Везите, мол, поживее! А пешочком потопать не охота?
Сдерживаясь, чтобы не пнуть зеленый комбинезон, я буркнул Сельге:
- Пусть бросает свою бутылку, если там нет питья. Я не нанимался его с багажом таскать.
Сельга сообщила это Тарасу, и он тут же отреагировал: выкатив до невозможности глаза, пророкотал что-то поразительно низким басом, а потом зажмурился и прижал деревяшку к лицу, всем своим видом показывая, что лучше умрет на месте, чем расстанется со своей штуковиной.
Сельга пошевелила губами, а потом сказала неуверенно:
- Он этого не сделает, потому что там у него... джин.
Усталость давала о себе знать и я еле сдержался, чтобы не выругаться солидным заковыристым выражением, в котором помянул бы и пустыню, и Тараса, и его привязанность к спиртным напиткам.
- Плевать мне на его джин. Пусть в Тацре себе накупит хоть водки, хоть минералки. А то останется здесь - и не увидит прилавков с бутылками уже никогда.
- Да нет, ты не понял, - Сельга наморщила лоб в какой-то гримасе - то ли пыталась скрыть успешку, то ли, наоборот, хотела улыбнуться. - Он говорит, что там у него живой джин, который... как с Алладином... выполняет желания...
Ах, Хоттабыч! Да, чего только не узнаешь про характер местных жителей в неформальной обстановке. А Борис говорил, что у них напрочь отсутствует чувство юмора. Куда там! Этот разлюбезный Тарас только что чуть не отбросил коньки (ну какая вероятность была вообще, что его кто-нибудь найдет?), а шутит, понимаешь, напропалую... Ну, если у него есть силы шутить, то пусть...
Тут любитель джина (или джинов) опять подал голос - как мне показалось совсем другим тоном, тревожным, даже жалобным. Сельга послушала его и сказала, что Тарас предупреждает о приближении песчаной бури. Он чувствует, что она уже близко. И предлагает спрятаться в убежище, приготовленном специально для таких случаев. Убежище это, вроде бы, должно быть совсем недалеко, возле ориентировочного шеста с темным флажком.
Мне вся эта история уже порядком надоела. Хотелось оказаться наконец если не дома, то в каком-нибудь более цивилизованном месте, чем эти пески - хотя бы в нашем посольстве в Тацре. Поэтому я молча подошел к Тарасу, взялся за узел, и, увидев, что Сельга тоже готова, медленно тронулся в путь, волоча за собой зеленую тушу, стараясь шагать с Сельгой в такт. х х х
Палка с выцветшей тряпкой показалась не очень скоро, но все же раньше, чем я решил, что дотащить Тараса до ближайшего жилья нам не под силу. Хотя мысли на эту тему уже начали роиться у меня в голове. Впрочем, привал в убежище от песчаных бурь несколько примирил меня с присутствием зеленого комбинезона. Выходит, что буря настигла бы нас с Сельгой в пути, а сами мы вряд ли догадались бы рыться в песке возле шеста с серой тряпкой. Убежище оказалось просторным помещением с деревянным полом и широкими скамьями, на высоких полках стояла деревянная и глиннянная посуда. Тарас сразу же попросил дать ему одну из высоких бутылей, приложился и долго сидел молча, не отрываясь от содержимого. После этого он прямо-таки расцвел на глазах. Светло-серое лицо налилось здоровым коричневым цветом, глаза заблестели. Он сразу же почувствовал себя в своей тарелке и начал по-хозяйски распоряжаться. Велел закрыть дверь, ведущую наверх, а чтобы не было темно, высыпал из одной банки небольшую кучку опилок, которые светились приятным оранжевым светом.
Сельга внимательно обследовала содержимое бутылей - нюхала, опускала палец, пробовала на язык. Потом пришла к выводу, что мы тоже могли бы этим подкрепиться. На всякий случай я попросил ее осведомиться у куррарца, что это за питье, и он с веселым пофыркиванием замахал руками: пейте, мол, не бойтесь, самый лучший напиток на все белом свете. Мы глотнули понемногу, темная жидкость оказалась с лимонным вкусом и чем-то напоминала чай.