Сначала война просто поглотила меня. Она кружила меня в своем водовороте, и я не мог смотреть на нее глазами объективного наблюдателя. Я страдал, неся на своих плечах ее тяжесть, но не видел ее. То, что я впервые ясно увидел на войне, — был мой Янош-солдат. Но и его я воспринял тогда не вполне сознательно. Он утонул в сумятице событий и людей, как брошенное в воду оружие. Я подниму оружие и с его помощью буду не только защищаться, но и нападать. Так получилось с Яношем.
Итак, в начале пятнадцатого года я был вторично ранен и попал в тыл. На фронтового бойца соприкосновение с тылом всегда производит сильное впечатление. Во мне оно пробуждало острое чувство враждебности. Во время второй побывки в тылу это чувство вылилось в литературное произведение, в котором я осуждал войну.
В создании этой вещи большую роль сыграл доктор Теглаш, пехотный обер-лейтенант, лежавший рядом со мной на койке военного госпиталя в городе Кашше.[5] У него была мучительная плечевая рана. Мы быстро подружились. Теглаш оказался разносторонне образованным и остроумным человеком. Мне особенно нравилось то, что он был хотя и не блестящим, но все же столичным журналистом. Он первый раскрыл мне весь цинизм политической механики ведущейся войны, откровенно ругал ее и предсказывал ей худой конец. После разъяснений Теглаша я понял, что нас воспитывают с тем расчетом, чтобы мы постоянно находились в заблуждении. Так было легче обмануть нас. Меня потрясли эти новые истины. Нация, границы, армия и война представились моим глазам в новом свете. Я увидел жизнь с иной стороны. Это был космический хаос без философского обоснования. На темном фоне войны заблистали, как молнии, слова новой правды.
Я удивлялся и возмущался. Моя горячность очень нравилась Теглашу, и он со всеми подробностями посвятил меня в историю самого подлого из предательств — предательства рабочего класса вожаками социал-демократической партии. Наконец-то я нашел правильную опорную точку. Я мучился идеями о спасения человечества и вдруг нащупал твердую почву: я вспомнил солдата Яноша.
Все эти мучительные размышления вылились в форму рассказа. Обер-лейтенант Теглаш разбудил во мне писателя. Я, до сих пор только слепо принимавший участие в войне, вдруг увидел ее!
Была еще одна тема, которая мучила меня и просилась наружу. Незаметно для себя я заменил большую космополитическую проблему небольшим, но зато конкретным фактом.
В начале пятнадцатого года на фронте командовали частями — «делали войну», как тогда говорилось, — почти исключительно запасные офицеры. Кадровое офицерство сначала постепенно, а потом все явственнее исчезло с фронта, заняв места для подготовки кадров и маршевых рот в глубоком тылу. В некоторых радикальствующих газетах появились даже осторожные заметки на эту тему. Я хорошо знал кадровое офицерство — ресторанных дебоширов, героев скандальных историй или важных штабистов, мечтающих стать к пятидесяти годам полными генералами. На фронте в нашем полку из ста десяти офицеров и кадетов — кроме полковника u двух майоров, нескольких капитанов и обер-лейтенантов — кадровиков можно было пересчитать на пальцах одной руки. Остальные были запасными.
Я несколько дней напряженно думал о сюжете своего рассказа и приставал к Теглашу с бесконечными вопросами. Ответы были неожиданными и ошеломляющими. Я спрашивал:
— Скажи, пожалуйста, ведь кайзер сказал, что осенью, когда опадут листья, мы все будем дома. А теперь Гинденбург говорит, что победит тот, у кого хватит выдержки. Что это значит?
— То, мой друг, что конца этой войне совершенно не видно. На мой взгляд, порочны стратегические замыслы ее, порочна поставленная цель. Конец войны будет тогда, когда солдаты начнут диктовать свои требования генеральному штабу. А ты знаешь, как это называется? Я молчал.
— Это называется, милый мой, революция.
Мне и в голову не пришло усомниться в правоте этих слов. Я только тихо заметил:
— Так им и надо! Пусть их подымут на штыки!
Теглаш схватил мою руку.
— Молодец! Молодец! И ты прав, когда не отождествляешь себя с ними. Вот это истинный прогресс!
Однажды, думая о своей теме, я спросил:
— Скажи, Теглаш, в чем причина, что солдатам так скоро надоела война? Ты же знаешь, что среди них очень мало сознательных социалистов. — Я имел в виду Я ноша.
Теглаш посмотрел на меня и серьезно сказал: