— «Гроза» нас выручает, Лукьянов. Без нее сейчас нам нож острый.
Лукьянову нравилось, когда о «Грозе» хорошо отзывались. Сам любил рассказывать о ней, особенно новичкам. Называл имена прославленных в полку летчиков, которые держали ее штурвал. Перечислял вражеские города и морские порты, по которым самолет наносил бомбовые удары.
В воображении молодых «Гроза» обрастала легендами. Но Лукьянову не становилось от этого легче. Другие корабли летали на боевые задания, а «Гроза» стояла. А как он хотел слышать могучий забористый рокот ее моторов, когда она взлетает с полной боевой нагрузкой! Надо слышать машину в этот торжественный миг. Звуки тут особенные, наполненные непередаваемым слитным звоном земли и неба. Нет такого техника, который бы не слушал свою машину на взлете, не провожал ее теплым, ласкающим взглядом.
Глазами кабин «Гроза» была обращена к старту. И Лукьянову казалось, что она, как и он, смотрит на взлетающие самолеты тоскуя. Так бывает с птицей, у которой подрезаны крылья, и с пилотом, которого разлучили с небом.
Однако Лукьянов жил тайной надеждой, верил — «Гроза» отойдет. Бывает же с человеком: вскипятится — не подходи, а спустя время угомонится. А тут вскипятился, взбунтовался магнетизм. И он придет в себя, успокоится.
Прибористам Лукьянов не давал проходу. Выставляя перед собой широкие смуглые ладони, растопыривая коричневые, как натабаченные, а на самом деле прихваченные морозом, пальцы, он говорил:
— Ну и набедокурила молния. Нешто это первый случай в авиации? Такого быть не может, чтобы люди бессильными перед ней оказались.
…Находясь в госпитале, Лукьянов о многом вспомнил.
Когда на глазах повязка, человек острее представляет пережитое. Ему ничто не мешает. Вот и сейчас память выхватила неожиданную встречу с инженером и разговор с ним в местной кузнице. Скоков удивился, увидев Лукьянова в деревне, по ту сторону аэродрома.
— Ты как сюда, Иван Дмитрич?
— Да вот заглянул к мастеровому человеку. — Лукьянов кивает на старика кузнеца, неуклюже пятится назад, слегка расставляя в стороны руки.
Скоков смотрел не на Лукьянова, а поверх его плеч. Там, за его спиной, как в бане, клубился, шипел и ударял в потолок густой пар.
«Ну все, Дмитрич, влип», — подумал Лукьянов и вполголоса, словно сообщал какую-то тайну, сказал:
— Уже остывает, товарищ инженер.
— Что остывает?
— Бронеспинка.
Чувствуя, что ему попадет от инженера, Лукьянов решил смягчить свою вину.
— Сдались мы все перед этим магнетизмом. И техники, и инженеры. Все! Вдохнуть душу в металл не можем.
— Что ты с ней сделал?
Скоков начал его расспрашивать с интересом, и Лукьянову стало неловко перед инженером. Зря он пытался упрекать Скокова.
— Слыхал я, товарищ инженер, что от такой беды все же избавляются. А может, и не слыхал, может, самому на ум пришло. Говорят: «Клин клином вышибают». Дай, думаю, и я попробую. Уговорил старика накалить добела пилотские бронеспинки и остудить.
— Самовольничаешь, — с тихой обидой на техника сказал Скоков. — У самолета магнетизм нарушился, а у тебя что, центровка?
Обиду эту Лукьянов уловил сразу, тут же извинился перед инженером. То ли Скоков ему посочувствовал, то ли сам заинтересовался экспериментом. Как бы там ни было, а на другой день он прислал на самолет прибористов.
Никто не брался судить, что помогло машине. Лукьянов уверял: причина в накаливании металла до высокой температуры. Но стрелки на компасах смирились.
Недели две спустя Лукьянов загружал «Грозу» бомбами и наполнял топливные баки по пробку. Когда она рулила на старт, земля гудела, воздух дрожал и звенел, как металл. Душа Лукьянова пела: «Взлет! Взлет! Взлет!»
«Гроза» пошла на боевое задание. В тот вечер Лукьянов был на редкость разговорчив, часто бегал на КП: «Ну как там наши?» В полночь экипаж сообщил о выполнении задания. Когда «Гроза» взяла курс домой и казалось, с ней уже ничего не случится, Лукьянов решил часок-другой вздремнуть. Однако не удалось. Прибежал посыльный, крикнул:
— Товарищ старшина, «Грозу» сбили!
К инженеру бежали вместе. Лукьянов не верил посыльному.
— Ты что-то путаешь, браток. Что-то путаешь, — с тревогой в голосе говорил Лукьянов и чувствовал, как разрывается у него душа.
«Прозу» подбили, экипаж сделал вынужденную посадку на передовой. На рассвете следующего дня Лукьянова и его помощников — механика и моториста — сопровождал к самолету солдат-пехотинец. Он был молод, но, видать, уже обстрелян. Знал местность и хорошо ориентировался в обстановке. Пока шли, он рассказал, сколько хлопот прибавила им эта «Гроза». Дважды гитлеровцы пытались к ней прорваться.