Шарлотта Вторая упивалась яростью его писем, подыскивала успокаивающие слова, похожие на ватно-марлевые накладки, отчего Мафусаил свирепел еще больше. Но иногда она впадала в подозрительность, и тогда ей казалось, что он тщательно продумал и несколько раз подправил текст и только после этого внес в него несколько ошибок, стер пару запятых, одну букву, имитируя спонтанность. Когда же его хватил очередной инсульт, и Шарлотта примчалась навестить его в больнице, ей было сказано, что Мафусаил собственной рукой составил список лиц, которых не велено допускать к нему именно в случае ситуации, подобной ныне приключившейся.
— Извините, госпожа, — было сказано ей, — вы в этом списке.
Для той, которую Мафусаил называл Шарлоттой Второй, это было слишком.
Выздоровев, Мафусаил решил, что с него довольно, и в возрасте девятисот шестидесяти девяти лет он истратил все накопившиеся у него средства на представлявшуюся многим и многим безумной затею. Исполнить его проект согласились только русские, и с космодрома Байконур он стартовал с условным билетом в один конец (сам билет остался на Земле, его аукционная продажа должна была возместить львиную долю стоимости полета). При нем был лишь небольшой запас продовольствия в тюбиках. Как подводная лодка колбасой и бананами при выходе из порта, космический корабль был увешан прозрачными пакетами с инфузией.
За необычным «реалити» следил весь мир. Сколько слез пролилось на Земле, когда все новостные телеканалы выдохнули: «Мафусаил нажал кнопку разгерметизации!» Несколько раз преобразованные сигналы затухающих ударов его сердца, достигнув Земли, представленные в привычном для зрителей виде светящихся зубцов зеленой кривой на экране монитора, сотрясли миллиардами рыданий планету Земля.
— Ах, Мафусаил! Зачем ленился ты посещать донорский пункт в Тель-Авиве? — рыдал пожилой диктор телевидения.
Мафусаил припаял на свои законные места проводки, ведущие к исполнительным механизмам разгерметизации (он не любил неисправностей или неготовности к эксплуатации технических изделий), ласково погладил клизму, облепленную сенсорами кардиологических приборов, удобно откинулся в кресле и в абсолютной космической тишине стал наслаждаться тончайшим, сладчайшим ароматом воспоминаний о Шарлотте Единственной.
УТРО
Ни за что не пошевелюсь, пока не рассветет.
Вот, рассвело. Пошевелился. Не встану, пока не покажется солнце.
Какая странная муха села на жалюзи — широкая, прямо муха-катамаран. И женщины тоже бывают, будто двойные, как две сросшиеся булочки. Каждая из них… нет, мысль становится глупой, прочь ее!
А почему эта двойная муха выбрала для посадки нижнюю сторону пластинки жалюзи, висит против сил притяжения? Охота ей возиться с клеем! У всех пластин в жалюзи — одинаковое количество верхних и нижних сторон, зачем же садиться на нижнюю?
Я если буду выбирать туфли в магазине из трех вариантов (со шнурками, липучкой и резинкой) всегда выберу с резинкой, к ним вообще не нужно нагибаться, только сунуть палец под пятку, чтобы освободить задник.
Неправда, я — деятельная натура. Начальство мной довольно, я быстро все делаю, зарабатываю прилично.
А вот и вторая муха. Маленькая, сидит на оконном стекле снаружи. Приличные здесь мухи, не залетают внутрь, разве что по ошибке, и тут же торопятся улететь.
Есть масса всяких учреждений, пропитанных казенщиной, из которых хочется быстрее сбежать, так что я мух понимаю. Но моя спальня не казенная, вполне удобно и даже мило.
Хорошо, что эта муха с другой стороны стекла. Так она не внушает мне беспокойства. Но вот из-за этого я смотрю на нее не сверху, со стороны крылышек, как в учебнике с иллюстрациями, а как авиамеханик — на брюхо.
Пошевелим ногой. Не потому, что затекла, а так просто. Может быть, выберусь из-под одеяла, и окажется, что за ночь на костях пяток выросли шипы. Будет больно ступать.