В обрастающей подробностями лоцманской карте отношений Бориса и Светланы с уроженцами и старожилами страны, в разделе Шифры и Мотки, числился подводный камень, о котором следовало помнить, и который нужно было осторожно обходить. В Шифре и Мотке не было и в помине непредсказуемости Веры, они были разными, но одинаково ровными и неэкспансивными людьми. Мотка был проще, в общем разговоре он выстреливал фразами, насыщенными оптимизмом и довольством жизнью.
— Мы построили страну — куколку, — говорил он, — а в России даже жрать нечего.
Шифра, выдерживая приличную паузу после его высказываний, переводила разговор на другую тему. На вопрос о работе Мотки, опередив его, ответила сама: Мотка на пенсии после десятилетий службы в тель-авивском муниципалитете. По тону ее ответа Борис понял, что ему не стоит выяснять подробности. Здравый смысл и несомненно искреннее желание применить его с пользой для окружающих, спокойная энергичность невысокой и больше ширококостной, чем грузной или полной Шифры — были черты, обнаруживавшиеся при знакомстве с ней. Борису особенно импонировало ее очевидное ощущение недовольства собой оттого, что ей не удается сделать ничего существенного для их трудоустройства, из-за чего она еще больше старалась как наседка укрыть их крыльями от дурных мыслей о неопределенности их положения и неуверенности в будущем. (Сказанные одним из умников в ульпане слова, что жизни первого поколения эмигрантов неизбежно уходят в песок, произвели на Бориса тяжелое впечатление). Бегство в молодые годы из Польши от немцев, трудные семь лет в военной России, раннее замужество — оставили Шифру без образования, эта жизненная несправедливость как шлейф (какое неожиданно красивое слово для этого в иврите — «шоваль») тянулась за ней и была частью приданного, выделенного доставшейся ей эпохой. Насколько уязвима она была, несмотря на видимое ее удовлетворение своей жизнью, энергией, нашедшей положительное применение в движении вместе со страной (чувства, компенсировавшие ей удовольствие и удовлетворение от профессиональной деятельности), Борис почувствовал по тому, насколько возбужденной и взволнованной она выглядела, когда рассказала, что другая женщина-репатриантка, которой она тоже пыталась помогать, сделала вид, что не замечает ее и ускорила шаг, избегая встречи и разговора с ней. Порой, когда Борис и Светлана вечером приходят к ним в гости, Шифра и Мотка сидят на широкой веранде, положив ноги на табуретки. Они не меняют позу, пока их гости тоже усаживаются в белых пластмассовых креслах. У Амоса с Эдвой, правда, нет веранды при входе в дом, но трудно представить себе, чтобы они не встали навстречу пришедшим. Шифра и Мотка так искренни в своей симпатии к ним, что ни Борису, ни Светлане не приходит и в голову хотя бы мысленно упрекнуть их. Подумаешь, — этикет!
Общим для всех этих знакомств, отметил Борис, было то, что дети их новых знакомых оставались в стороне, хотя были примерно их ровесниками. В этом не было ничего особенного, и он не понимал, почему он вообще замечает это. И тем не менее замечал и отмечал, и это отделение от тесного семейного круга, казалось ему, все же привносило ощущение искусственности в отношениях с ними.
И вот — Бориса берут на работу! Это дело рук Амоса, это он убедил старого товарища по службе в армии помочь в деле обустройства в стране новых репатриантов. Они счастливы. Они очень благодарны Амосу и Эдве.
Амос во время их посещений обычно немногословен, но слушает их внимательно, замечания его отличаются реализмом практического военного. Улыбаясь Борису и Светлане и своим воспоминаниям, он рассказал об этом своем армейском товарище, что тот был тяжело ранен в бою, подоспевшие медики сочли его безнадежным и занялись другим раненым.
— Но он выжил и сделал карьеру, а тот, которым они занимались, умер от ран, — сказал Амос, не переставая улыбаться.
Светлана не улыбнулась в ответ, Борис — тоже. Было ясно, что давно уже распрощавшийся с армией Амос зачем-то сохраняет характерную для врачей и военных защитную реакцию психики на чужие раны и смерть. Они знали, что он любит путешествовать, привозит отовсюду поломанные музыкальные шкатулки и пытается их чинить. Они прослушали все починенные им игрушки, осмотрели и оставшиеся немыми, к которым Амос, казалось, относился с равным уважением и симпатией. В просторном салоне их дома стояло пианино, хотя никто из них на нем не играл. Эдва объяснила, что они иногда устраивают дома частные концерты, приглашая соседей и друзей. Светлана раньше Бориса догадалась, что таким образом они помогают вновь прибывшим, как и они репатриантам, но музыкантам по профессии. Еще им стало ясно, откуда легкое заикание и пацифистские наклонности Эдвы (Амос о политике высказывался все в том же духе скупого реализма и многие аспекты спора с соседями считал неразрешимыми): разница между женами врачей и военных — в характере ожидания мужа, в разной вероятности самого возвращения.