— Смените простыню, пока я буду там? — спросил я, кивая в сторону шкафа, когда произносил слово «простыня» и в сторону ванной комнаты, когда перерезал нить фразы вопросительным знаком.
— Пожалуйста, — ответила она, — так даже лучше будет.
Что-то в ее ответе меня смутило.
— А что собственно вы собираетесь делать, после того, как присядете ко мне на кровать? — поинтересовался я.
— Я пришла подготовить вас к смерти, — был ответ.
Я, конечно, опешил.
— Спешу вас огорчить, — произнес я нарочито деликатным тоном, — я совсем недавно прошел подробное медицинское обследование, найден не идеально здоровым, но моей жизни в ближайшее время ничего не угрожает.
У меня сложилось впечатление, будто я сказал банальность, к которой ее заранее готовили на курсах. Она победно просияла:
— Но все умирают рано или поздно.
Черт, подумал я, ведь появилось же каким-то образом перед моей постелью это привидение в расшитых одеждах, таким непонятным образом, пожалуй, и грузовик может вылететь на меня из унитаза. Мне стало не по себе, проще сказать, — я изрядно струхнул. Я заглянул ей в глаза и тут вдруг почувствовал слабость. Затем пришла боль, сначала в груди, следом — в левой руке, а оттуда она стала распространяться к шее.
— Помогите мне, — попросил я, глядя теперь уже не в глаза ей, а на расплывчатую, словно все уплотняющимся облаком затягивающуюся луну ее лица.
— Вот видите, — скорее разгадал я движение губ, нежели услышал ее ответ.
Она вначале, как обещала, присела на кровать, а затем тяжело для такой маленькой руки закрыла ладонью мой рот. Большим и указательным пальцами другой руки уверенно и плотно свела она вместе ноздри моего же носа. «Это нос, а не пипетка», — была моя первая мысль. «Вот и зря гонялся я вчера за волоском в ноздре перед зеркалом!» — об этом я подумал следом, и картины всей прошедшей жизни не пожелали сменяться перед моим внутренним взором.
ЛЕС И МОХ
(галлюцинация существования)
или
(13 светлых пятен между двумя скобками)
0.
(Рождение)
В раскаленной пустыне, где он зародился, нельзя было жить. Стоило ему распрямить ноги, стряхнуть кровь и слизь, кашлем и криком извергнуть из легких пустынную пыль, как инстинкт заставил его катиться по дюнам, пытаясь под лучами нестерпимого солнечного жара встать на нетвердые ноги и идти, падать и снова катиться в направлении близкого черного леса. Солнце как будто поворачивалось на небосводе, сосредотачивая на нем мощь своего огня. Чернота — спасение, подсказывал инстинкт, и когда он вкатился во влажный прохладный мох и пополз, убегая от солнца, ярко-желтый цвет сменился нежно-оранжевым, затем светло-зеленой темнотой вязкой зелени и наконец — желанная чернота. Изумительная чернота! Черный лес! Влажный мох! Если нажать на него ладонью, в образовавшейся ямке собирается вода. Ее можно пить.
Приложенная к его затылку мощная длань воткнула его в заполненную водой лунку всем лицом, но сразу отпустила. Он поднял голову и слепыми в черноте глазами, обиженно поворачиваясь во все стороны, пытался разглядеть нагнувшую и вогнавшую его в мох силу, но видел одну темноту. И тогда раздался гулкий и оглушительный смех.
— Пощупай себя посередине, — сказал бас, похожий на черный гранит.
Он выполнил приказание.
— То, что ты нашел там, — это два нуля и единица. Отныне ты умеешь считать, и это — основа основ. Теперь ты волен идти по лесу, отыскивая светлые места и в каждом из них стараясь набрать как можно больше очков. Считай очки. В этом смысл. Иди. И вот что: в любой момент можешь вернуться назад в пустыню и быстро погибнуть.
— Зачем мне… эти… — дважды запнулся он, но вспомнил и крикнул в черноту, — очки?
— Болван! — отозвался рвущий перепонки голос и исчез для него навсегда.
Хорошо еще, что сам лес был в это время неподвижен и тих. Во все предстоящее ему существование происходящее с большими деревьями на сильном ветру ужасало и изводило его. Под нажимом налегающего на дерево ветра большая масса зелени начинала параллельное перемещение. Силой сдвинутое сообщество листьев уходило с привычных мест, держась за ветки. Шум листьев был очевидно бессмысленным. Обычно спокойно глядящие каждый в свою сторону глухонемые листочки теперь вытягивали шеи в одном направлении, и каждый из них шипел сам по себе. Движение длилось и длилось, еще сантиметр, еще… Хотелось заткнуть хотя бы уши, потому что оторвать взгляд значило совсем отказаться от сочувствия мучимому дереву. Нервы натягивались вместе с напряжением ствола, мысль отказывалась принять ужас возможного древесного треска.