Раздался довольно резкий звук трещотки.
«Митчелл! — раздался крик. — Финал!»
И парень, на которого я обратил внимание, лениво поднялся с дивана. Это и был Митчелл.
«Хочешь посмотреть?» — спросил Рэд.
«Наверное, — ответил я. — Раз уж мы тут сидим».
«Пошли».
И мы пошли за толпой, которая толкалась у дверей, пытаясь выбраться наружу.
Снаружи царил беспорядок. Мы с Рэдом сначала не могли понять, куда идти, но затем Рэд показал пальцем:
«Вон таблица результатов, пошли».
Таблица оказалась огромной школьной доской, на которой мелом записывались фамилии и результаты.
«Три заезда, — пояснил Рэд, — это одна гонка. В каждой гонке есть победитель и проигравший. Выиграл два заезда — выиграл гонку. Третий — это если первые два закончились победой разных пилотов. Заезды — по двое. Судя по всему, у них тут система „четвертьфинал — полуфинал — финал“».
Я спросил у Рэда, откуда он всё это знает.
«Как-то тоже так гонялся».
И всё, больше он ничего не сказал. Казалось, что ему эта тема неприятна.
Рядом со мной толкалось двое мужчин вполне приличного вида — лет по тридцать пять, в костюмах. Они странно выглядели в толпе молодёжи и работяг. Я спросил у одного из них:
«А что тут происходит?»
«Гонки», — такой ответ я получил. Это снова напомнило мне историю о Черчилле.
Второй оказался любезнее.
«Митчелл против Харперсона в финале. Митчелл выиграл двенадцать последних соревнований. Говорят, собирается участвовать в профессиональных гонках».
«Спасибо».
Но он продолжил.
«Вы не смотрите, что мой приятель такой хмурый. Он хочет сорвать банк и поставил на Харперсона».
Приятель к этому моменту уже пробивался к трассе. Мы последовали за ним.
Трасса представляла собой неасфальтированную дорогу из плотно утрамбованного песка с мелкими камешками. Её конфигурация была довольно затейлива. Сначала она спускалась вниз, там было что-то вроде короткой прямой, затем делала несколько хитрых поворотов, затем снова поднималась к нам. Верхняя прямая длиной порядка шестисот футов проходила вдоль импровизированной трибуны, составленной из деревянных козел и скамеек. Общая длина трассы составляла около 3000 футов, то есть менее мили. Линия старта-финиша располагалась ближе к окончанию длинной прямой.
Мы с Рэдом забрались на одни из козел. Трасса была видна вся — от первого до последнего поворота. Мы смотрели на неё сверху вниз.
Машина Харперсона уже стояла на старте. Это была «Шевроле Бель Эйр Хардтоп» в спортивной конфигурации 1957 года, очень красивая машина, скорее женская, чем мужская. Она была чудовищно пыльной и, кажется, слегка помятой — Харперсону нелегко дались предыдущие заезды. Я подумал, что если у него стоит двигатель V8 на 283 кубических дюйма, то у соперника нет шансов, даже если он сам Митчелл. Харперсон, одетый в лёгкий комбинезон, стоял у машины и, бурно жестикулируя, что-то говорил невысокому человеку в чёрной кожаной куртке.
А потом я увидел машину Митчелла.
Митчелл ехал сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расходились, раздавались приветственные крики и вздохи восхищения.
У Митчелла тоже была «Шевроле», но — «Шевроле Корветт». Лёгкая спортивная машина, модель 1958 года. Даже штатная «восьмёрка» порвала бы любой «Бель Эйр» на тряпки, что уж говорить о форсированном двигателе автомобиля Митчелла. Я не сомневался, что двигатель «Корветта» тщательно обработан руками механиков.
«Красиво», — сказал Рэд, попивая пиво.
«Нечестно», — ответил я.
«Честно. Этот второй знал, на что идёт. Не хотел бы — не выставлялся бы».
«Но „Корветт“ сделает его на первой же сотне ярдов».
«Если второй умеет водить, он даст бой. „Корветт“ лёгкий. На пересечёнке, да ещё с гравием, его будет сложнее держать на поворотах. Он будет уходит на прямой, а вот оттормаживаться ему придётся раньше».
Оба гонщика уже садились в машины.
В профессиональных автогонках к этому времени шлем уже был обязательным требованием. Правда, большинство гонщиков уходило от этого правила, надевая кожаные шлемы или даже велосипедные, лишь бы не носить предмет, делающий из них трусов. В Европе всегда больше заботились о безопасности, чем в Америке, и потому Америка лучше хранила — да и теперь хранит — автогоночные традиции прошлого.
Ни Митчелл, ни Харперсон шлемов не надели.
«Корветт» был открытым, но сейчас крыша была поднята. К машине подошла светловолосая девушка. Митчелл приоткрыл окно и поцеловал её. Она была не их тех, кто сидел с ним на диванчике в баре.