Речь состояла в следующем: «Вот когда я уезжал из… Минска….везде висели… афиши группы „Корни“… слева (машет рукой налево) — „Корни“! Справа — „Корни“!.. Повсюду — „Корни“!!! „Корни“! Везде эти афиши! Они висели и висели, висели и висели! И справа, и слева! Везде „Корни“ …да! И куда не посмотришь — везде афиши группы „Корни“, они повсюду!»…
Это он нёс суммарно минут пять. Толпа, которая сначала хихикала, уже стала уставать, причём сильно. Кульминации что-то долго не было И, наконец, она пришла. Так сказать, обрушилась на толпу.
«Так вот! — сказал этот великий оратор. — Не будем забывать о наших бардовских корнях!»
Пока публика давилась от смеха, Лёша решился отпустить-таки микрофон и вполне прилично отпел две песни. Но это было не всё. Ведь со сцены нужно было ещё как-то спуститься, что намного сложнее, чем подъём. Он добрался до ступенек, коих было целых три, и понял, что это почти непреодолимая преграда. А внизу уже ласково распростёр объятия в позе «ку» Сергей Джанабеков, готовый принять летящего товарища. И Лёша решил не напрягаться.
Фотография полёта Алексея на руки Сергею существует на чьём-то фотоаппарате. Я знаю это точно, потому что видел её в цифре. Отзовитесь, люди, я хочу увидеть это ещё раз!
Короче, занавес.
Вот вам история о повсеместном вреде пьянства. Меня одна девушка спросила, почему все бардовские байки связаны с тем, что барды напиваются в стельку, так я не нашёл ответа. Видно, в других случаях они вполне адекватны.
Итак, ехали мы как-то большой довольно компанией на фестиваль авторской песни «Борисфен» в город Оршу. Компания была человек 10, в её составе был некий Гриша (назовём его так), мужик лет сорока пяти, учёный-химик. Сам Гриша дядька хороший, но на редкость нудный и любящий нравоучения, поэтому длительной беседы с ним вытерпеть совершенно невозможно. Также в составе команды была Анна, ровесница Гриши, очень приятная дама, к тому же незамужем. Гриша в неё был влюблён и ненавязчиво ухаживал.
Ехать до Орши часа три, в процессе мы отправились в вагон-ресторан, где все бахнули по пятьдесят, а Гриша — по пятьсот, потому что был уверен в необычайной выносливости своего организма. По приезду в честь фестиваля (который ещё не начался, но народ уже подгребался вовсю) все ещё раз бахнули по пятьдесят, Гриша по пятьсот, и закрутилось… Фестиваль проходил на турбазе. То есть там были домики, стационарная сцена, на которую водрузили оборудование, главный корпус и много-много природы, в том числе и река. То есть многие жили и в палатках. Гриша спьяну стал ещё более докучливым и приставучим, от чего особенно страдала Анна, но Гришу не посылала, потому как она женщина интеллигентная, а Гриша — неплохой, просто несколько нетрезвый.
Апофигей наступил примерно часа в два. Гриша и Анна отправились гулять, а за компанию с ними пошёл ещё один ухаживающий за Анной кадр тоже лет сорока пяти Андрей. На лесной прогулке Гриша возомнил, что Анна — уже его собственность и навсегда, завалил её на траву, чтобы облобызать во все щёки; Андрей его оттащил, Анна надавала пощёчин, а Гриша в отместку за перенесённый позор ударил Анну и разбил её фотоаппарат. Анна в ужасе заплакала и убежала, а Андрей побежал за ней её успокаивать.
Вот тут-то и началась сама история, потому что Гриша, непостижимым образом догадавшись, что Анна ему отказала, отправился кончать жизнь самоубийством. Надо отметить, что у Гриши есть несколько стадий опьянения. Первая — «я — чернобылец (или афганец)!», вторая — «я — каратист!», третья — «я — хирург!», а дальше уже — белые кони. Гриша находился в третьей стадии. Поэтому он направился в домик, где мы жили, зашёл в комнату, улёгся на кровать и воткнул нож себе в сердце. Точнее, попытался. Потому что «хирург» Гриша (не имеющий к медицине никакого отношения) не знал, где сердце и просто нанёс себе небольшой порез на грудной мышце справа вверху, то есть от сердца очень далеко. Неглубокая ранка закровоточила, Гриша сложил руки на груди и принялся умирать.
Я шёл просто от сцены к домику, когда на меня просто-таки выпрыгнул ещё один кадр из нашей компании Саша. Ещё пять минут назад он был абсолютно пьян, но увидев умирающего Гришу, тут же протрезвел. «Он себя заколол!» — завопил Саша, и мы вместе пошли к умирающему. Тот лежал на кровати в позе покойника, только вяло шевелил правой рукой, размазывая по пузу кровищу из крохотной ранки. При этом он спокойно и рассудительно говорил примерно следующее: «Я — хирург. Я знаю: это смертельная рана. Я достал до сердца, я умру. Я чувствую, я достал до сердца. Мне осталось двадцать шесть минут, и я умру. Я достал до сердца…» Он говорил, не затыкаясь, причём минуты свои отсчитывал с точностью часового механизма. Мы с Сашей его отмыли, ранку залили каким-то кровоостанавливающим, кажется, перекисью водорода, залепили пластырем, после чего хотели было Гришу покинуть, но тут (до смерти оставалось по Гришиным подсчётам двенадцать минут) в Грише проснулся каратист, и он начал биться. Мы с Сашей перестали справляться и на помощь вызвали всё того же Андрея и Алексея, человека очень весёлого и неунывающего, бывшего афганца, чтобы те помогли справиться с безумством Гриши. Гриша уже орал про то, что у него чёрный пояс по каратэ, что он уе#ёт всех, кто мешает ему умирать, что осталось уже немного, что в его сердце кровавая рана. «Позовите ко мне эту женщину!» — кричал Гриша — «Позовите! Пусть она видит, что ради неё умирают настоящие мужчины!». Мы решили Гришу вязать. Гриша вязался плохо, но в этот момент наступил апогей. Минуты земной жизни Гриши подошли к концу, и душа его отлетела в рай. Гриша успокоился, закрыл глаза и констатировал: «Я умер». Смерть Гриши стала для нас благословением, потому что мы его благодаря ей удачно связали. Мёртвый связанный Гриша открыл глаза и тихо спросил: «А почему здесь Алексей? Ты тоже умер?». Эта фраза повергла нас в большую радость в связи с воскрешением Гриши.