Золотой Император входит в свои апартаменты.
Он сидит передо мной, полный и неприятный, кажущийся с первого взгляда странным гибридом человека и лемура, его огромные глаза, почти не мигая, медленно переползают с потолка на пол, со стены — на стену, с моих коленей на моё лицо, откуда уже смыли золотую ритуальную краску, и вот эта его чудовищная лемуроподобность, которая так отпугивала от него женщин, что те старались не садиться с ним рядом ещё до того, как он успевал окинуть их взглядом, эта странная большеглазость каким-то чудесным образом выдаёт в нём недюжинный ум, точно из каждого его глаза на меня смотрит не белесая пустота слепца, а вековая мудрость, тяжесть прочитанных томов, из его рта струятся ноты прослушанной музыки, Бах и Бетховен, Верди и Моцарт, а под его пальцами рождаются всё новые и новые колыбели для кошек и других млекопитающих. Тем не менее, он зряч, пусть его глаза и подобны глазам великого слепого, делающего свой последний шаг в пропасть на древнем агитационном плакате канувшей в Лету, но некогда великой страны, и его взгляд, помимо мудрости, может нести самые разные ноши и чувства, от презрения ко мне, Золотому Императору, его владыке и господину, до бешенной любви к жареным на гриле колбаскам из отборной свинины, даром что он некогда был евреем и только теперь может позволить себе есть грязную пищу и не соблюдать шабат, который прежде, давным-давно, всегда служил ему предлогом, чтобы отказаться от той или иной работы. Когда он шевелится, его массивный живот остаётся на месте, просто переваливаясь справа налево вокруг ослабленного обжорством и размышлениями позвоночника, а рубашка лоснится от пота в тех местах, где особенно плотно касается тела: я бы никогда не смог «наесть» такой живот, угостись я даже всеми яствами из рациона сумоистов вместе взятыми, и даже не единожды, а регулярно, к примеру, в течение многих месяцев или даже лет, а его ничего не смущает, и вся эта масса, которая кое-как может передвигаться на почти атрофированных ножках, лежит на диване в моей золотой приёмной, жуёт марципан и посматривает на меня хитрым взглядом.
— Добрый день, мой дорогой император, — говорит он, и в его пухлых устах слово «император» тут же теряет всё своё прежнее величие, всю свою нагрузку, не так давно строившую полки, и превращается из титула в какое-то презрительно брошенное междометие, случайное буквосочетание, не обременённое смыслом, — я вижу, вы, как всегда, при полном параде, или это просто моё везение заключается в том, что как я ни появлюсь в ваших апартаментах, вы вечно застёгнуты под самое горло, а в ваших глазах сияет то же самое золото, которое украшает ваши эполеты?
Я расстёгиваю верхнюю пуговицу, и в меня врывается воздух, продирается через горло, обжигает его стенки, и вот он уже в лёгких, он заполняет их, гладит и холодит, и я снимаю этот чёртов верхний пиджак, без которого не могу появиться нигде, кроме своих апартаментов, этот душный камзол, эту сверкающую мерзость, и бросаю его на пол, слуги подберут позже, и выстирают, и выгладят, а в моём шкафу меня ждут ещё тридцать точно таких же пиджаков, как в древнем фильме про человека-летучую мышь, у которого весь шкаф заполняли одинаковые чёрные прорезиненные вдоль и поперёк костюмы с хвастливой эмблемой на груди.
— Ну вот, не правда, ли так много лучше, мой император? — снова спрашивает он, завлекая меня в густую вязь бессмысленного диалога, пустословия, эффектного жонглирования существительными, прилагательными и причастиями, и тут же пропадает где-то в глубинах прошлого, которое закончилось всего-то несколько минут или секунд назад, вся моя лаконичность, чёткость и точность, порождённая необходимостью быть понятным всем независимо от возраста, пола и социального положения (впрочем, последнее в моей империи не играет роли, поскольку оно одинаково для любого, кто является слугой Золотого Императора).
— Не лей мне на меня свой мёд, Карл, — отвечаю я так же протяжно и лениво, как он, делая паузы между словами и разве что не причмокивая, подобно моему собеседнику, потому как не люблю прерывать разговор сторонними звуковыми эффектами, — говори сейчас и по существу, как у нас обстоят дела, как движется граница Империи, как поддаются люди северных земель, как…
Он прерывает меня, потому что он является единственным человеком, могущим позволить себе прервать меня и не подвергнуться затем длительным мучениям в моём Золотом Аду, в дворцовых подземельях, и каждый раз он норовит воспользоваться этим данным ему правом, не дать мне договорить, демонстрируя свой недюжинный ум, который с самого начала знает каждый мой вопрос, и уста Карла могут повторить любую мою фразу, когда уши даже ещё не услышали его; и теперь он пронизывает меня своими лемурьими глазами и облизывает длинным языком пухлые губы, счищая крупинки сахара и красные комочки мармелада пополам с крошечными кусочками недожёванного марципанового орешка.