Мне нравится эта новость, и в её свете я предпочитаю забыть о той, первой, отбросив её в какие-то дальние уголки памяти, хотя сам понимаю, что не пройдёт и получаса, как мы окажемся в стратегическом кабинете с этим куском сала, наделённым способностью думать, и будем напряжённо решать, какую стратегию избрать по отношению к северным мятежникам, в то время как мои золотые граждане, моё верное население будет слушать историю об очередной победе великого золотого оружия над жалкой горсткой не понимающих и не принимающих счастье владычества Золотого Императора над их просторными и пустынными землями, горами и лесами.
Сегодня я выхожу на улицу. Это закон для меня: нужно знать подданных в лицо. Серая, одинаковая масса должна распадаться на лица — в этот единственный день.
Меня готовят тщательно. Проверяют экипировку, возможность атаки и обороны, рефлексы. Мне не должна угрожать опасность. Со мной — десяток телохранителей. Они тоже становятся частью толпы.
Мы выходим на улицу через подземный ход.
Главные ворота Золотого Дворца никогда не открываются. Они откроются один-единственный раз: когда будущее наступит. Мой народ ждёт этого открытия. Мой народ жаждет войти во дворец Императора через главные ворота. Войти в Мавзолей Будущего.
Улицы главного города Золотой Империи полны. Люди счастливы, потому что они не имеют права быть несчастливыми. Они радуются каждому новому восходу и закату. Они печалятся, когда идёт дождь, потому что не видно солнца — воплощения их Императора. Моя Золотая Армия следит за тем, чтобы народ был счастлив.
Я одет, как простой рабочий. Но никто не посмеет спросить у меня, что я делаю в городе в рабочее время. Потому что каждый стражник знает о том, что идёт его Император. Стражник может отдать за меня жизнь.
Кто-то толкает меня. Верзила со значком электрической службы. Мне не нужно кивать: мои слуги понимают всё сами. Когда я сворачиваю за угол, верзилу уже ведут в казематы.
Доброе утро, моя Империя, мой народ, мои любящие и любимые подданные. Я жесток? Нет, я справедлив. Только жестокость может удержать Империю, только Империя может удержать внешнего врага. Как только весь мир покроется золотом, моя жестокость канет в Лету.
На рыночной площади слепой просит у меня подаяния. В моей Империи нет нищих. Слепой исчезает. Надо сформулировать новый указ: чтобы в моей Империи не было нищих. Чтобы они все исчезли.
Город недостаточно строен. Я перестроил его почти полностью, но есть кварталы, которые ещё пахнут древностью. Кварталы, где улицы не параллельны друг другу. Где мостовая — неровная.
Я смотрю на своих подданных. Они похожи друг на друга — и с каждый годом они становятся всё более похожими. Их идеал — моя Золотая Армия. Одинаковые одежды, одинаковые слова, одинаковые жесты.
Я направляют к Базарной площади. Я лично называл все объекты моего города. Улицам я дал номера, стерев все старые названия. Площади я назвал так, чтобы сразу было понятно их предназначение. Базарная, Эшафотная, Парадная, Фонтанная.
Я смотрю на женщин. Многие красивы, но пока мои глаза не могут поймать ничего особенного. Пока никто не заслуживает моей высочайшей милости.
Я выхожу на площадь. Идёт торговля рабами. Торговец в золотой одежде объявляет лоты через громкоговоритель.
Интересно, кого продают. Подхожу чуть ближе.
Если брать всех, кто толкает меня в толпе, придётся арестовывать полгорода. Поэтому я незаметно подаю знак не обращать на это внимания.
Продают мужчину лет сорока, мощного телосложения, с суровым северным лицом. Горец, вероятно.
— Сорок!
— Пятьдесят!
— Шестьдесят!
Цена неуклонно повышается. В итоге мужчина уходит с женщиной чуть старше его, явно небедной. Ей нужен был кобель — она его получила.
Я не сторонник равенства. Люди должны быть одинаковы, но не равны. Это разные вещи.
На помост выводят следующий лот. Это женщина. Очень симпатичная. Даже красивая. Мне нравится. Нужно её купить.
Цены начинают расти. Уже зашкаливает за сто. Сто пятьдесят. Двести. Триста.
— Тысяча, — говорю я спокойно. Но меня слышит вся площадь. Ко мне поворачиваются сотни голов.
Аукционист повторяет: «Тысяча!»
С другой стороны площади раздаётся крик: — Тысяча сто!