Они ехали вечность. Время словно застыло. Гришка смотрел на часы, тряс их, подносил к уху. Часы тикали исправно. Но стрелка застряла на четверти второго. Они ехали целую вечность. Дважды мотор глох. Самуил, причитая, выбирался под дождь и возился с мотором. Потом возвращался, перемазанный маслом, и они ехали дальше по теперь уже грунтовой дороге. Яшка просыпался, ворчал что-то нечленораздельное и засыпал опять. Когда Самуил достал из бардачка фотографию пятнадцатилетний красотки в бикини, сердце Гришкино, скакнув, замерло и начал Гришка валиться в темноту. Пришел он в себя от Яшкиного крика. Яшка орал ему в ухо, что он, Гришка, сукин сын, не сдохнет посреди дороги. Самуил голосил и хотел везти Гришку в больницу. Но Гришка Майер был не дурак, и понимал что к чему. Потому он прохрипел, чтобы Самуил не выл и вез его прямиком в пансион мадам Фриделе.
В три часа пополудни замызганный оранжевый пикап остановился у пансиона мадам Фриделе. Самуил выскочил из пикапа и носился вокруг. Толку от него не было никакого. Яшка выбрался из пикапа, уронив баул, так что колготки опять вывалились под дождь, и пытался вытащить Гришку. Гришка упрямо закатывал глаза, хрипел и валился набок. Яшка с трудом дотащил его до ближайшей скамейки во дворе самого дорого пансиона на побережье. Самуил скакал вокруг и голосил без умолка. Постояльцы пансиона выбежали поглазеть на явление, явно обещавшее стать событием в скучной их жизни на побережье.
— Позовите Фриду, — хрипел Гришка, ненадолго оживившись.
Увидеть Фриделе Гришка уже не сумел. Садовая скамейка, обступившие ее постояльцы пансиона, перепуганное Яшкино лицо покачивались и расплывались, оставляя Гришку в темноте, в одиночестве. Он только почувствовал прикосновение, едва ощутимое прикосновение.
— Фриделе, любовь моя, — прохрипел Гришка.
Фриделе ничему в этом мире не удивлялась с тех пор, как двадцать пять лет назад, случайно зайдя в кухню, обнаружила мужа своего привязанным к плите, и повариху их Лидию, выделывающую с ним такие номера, что и во сне не приснится. И это притом, что муж ее, как считала Фриделе, давно потерял интерес к женщинам. Так что Фрида, ничуть Гришкиным бредням не удивившись, поцеловала его в лоб и побежала за доктором.
Пока Фрида бегала за доктором, пока постояльцы пансиона суетились около Гришки, трясли его, хлопали по щекам, обливали ледяной водой и кутали в шерстяной плед, Гришка отдал Богу душу прямо на садовой скамейке.
Доктор как раз обедал. Когда Фрида ворвалась в приемную, он доедал жаркое в предвкушении вишневого компота и булочки с корицей. Доктор не любил пороть горячку, к тому же всех пациентов своих считал ипохондриками, а Фриду вдобавок еще и истеричкой. Она вечно прибегала и вопила как сумасшедшая, чуть только у кого из постояльцев ее заколет в сердце или закружится голова. Фрида очень волновалась за репутацию заведения. И заранее пугалась, что кто-нибудь из этих престарелых диабетиков испустит дух в ее пансионе. Фриде это казалось в высшей степени порочным и отвратительным. Доктора же репутация какого-то там пансиона с трехразовым диетическим питанием и видом на море заботила меньше всего на свете. Доктора вообще в этом мире заботил только микроб, который, как считал доктор, вызывает рак простаты. За микробом этим доктор гонялся уже много лет, надеясь совершить переворот в медицине, получить кучу денег и уйти, слава Богу, на покой. И больше никогда в жизни не иметь дело с ипохондриками и истеричками. Только годы шли. А гнусный микроб от доктора ускользал, вынуждая его зарабатывать хлеб свой дешевым приемом в захолустном городишке, в который съезжались все самые отвратительные нытики мира, исключительно чтобы доканывать доктора и отвлекать его от научных изысканий. Доктор тяжело вздохнул, допил компот, собрал чемоданчик, взял зонт и отправился к месту происшествия. Он прибыл как раз вовремя, чтобы констатировать смерть семидесяти трех летнего Григория Майера, нарушившего предписанный ему столичными врачами больничный режим. За что и поплатившегося.