— Алка французский знает… А ты по-французски «мерси» с «пардоном» путаешь, — заметил я.
— А причем тут французский? Я и по-английски тоже не очень. И что теперь из-за этого человека на верную смерть посылать? Материалы-то я ему по-русски буду писать. Списали бы из путеводителей — и гуляй. Какая у них там столица-то?.. Пномпень, что ли?
— Сам ты пномпень ушастый. Бангкок у них столица.
— Ну вот. «Мы бродили среди величественных зданий столицы Таиланда Бангкока. Грандиозные храмы соседствовали с лачугами бедняков…» Ну, и прочая кучерявая галима… Что я, мало в своей жизни такой сивушной хохломы написал?.. Да я и без путеводителя могу. «Мы познакомились с Хуаном в самом центре Ханоя…»
— Бангкока.
— Ну, Бангкока. «Хуан оказался типичным таиландским парнем. Широкая добрая улыбка озарила его лицо…»
— Хуан — испанское имя.
— Возьму карту, спишу название какого-нибудь города, сойдет за человеческое имя. Не мешай.
— «Мы разговорились. Хуан рассказал о себе».
— Это на каком же языке вы разговорились-то?
— На ихнем, на каком же еще?.. Какой у них там язык-то?
— Тайский.
— Вот на нем и разговорились. «Хуан жил в самом центре Сеула…»
— Бангкока.
— Бангкока. «Он пригласил меня в гости. Это была типичная таиландская квартира. Жена Хуана приготовила очень вкусное блюдо. Оно называется…» Дальше сдуваем рецепт из книжки. Ну и дальше. В том же бодром духе. Вот уже страница готова. А есть я там у них ничего не буду. А то корь какую-нибудь мышиную подхвачу…
— И что, думаешь, это очень интересно читать?
— А вот это уже меня не чешет… Я вам не Агата Кристи, у меня оклад другой…
Мы расстались у метро. 17-го встретились в Шереметьево.
Самолет был полупустой. Немного тайцев, немного наших, десяток-другой европейцев.
Как назло одна тайская пара сидела за нами. Причем таец все время чихал. Он чихнет, а тайка смеется. Он чихает — она смеется. Жора все девять часов полета не умолкал.
Таец:
— Апчхи!
Тайка, в рифму:
— Хи-хи-хи!
Жора, в ужасе закрывая лицо носовым платком:
— Смотри, чего, татаромонгол, делает, а?.. Бармаглот атипичный. Чихает внаглую, хоть бы прикрылся. Обсарсил меня всего, как кобель клумбу. Эй, морячок, ты хоть отворачивайся. Чихай вон на свою китайку. Господи! Вот ведь Лютик удружил… Его бы сюда…Ну, Аркадий Гестапыч…
— Апчхи!
— Хи-хи-хи!
— Эк-ка его атипичного разбирает! И брызгается еще, как лейка своей кабаньей ангиной…. Всё, уже точно заразил, прохвост тайландский. Чувствую. Жар в копчике. Это верный признак. Вовк, пощупай…
— Копчик? Сам щупай.
— Нет, лоб. Не горячий?
У Жоры лоб был выпуклый и прохладный, как осенняя антоновка.
— Нормальный.
— Нормальный… — передразнил Жора. — Помру вот, будешь мой гроб из Пхеньяна вывозить…
— Из Бангкока.
— Без разницы. Господи, еще семь часов мучиться. Сколько у сарса этот…кубанционный период?
— Инкубационный?… Не знаю. Короткий…
— Ачхи!..
— Хи-хи-хи…
— Во! Семнадцатый раз заражает, гад. Короткий, говоришь? Значит: чих-пых — и остопырился, Гаврюша. Без мучений. Это хорошо. А жить-то хочется. Ну Лютик-Пестик…
— Апчхи!..
Так продолжалось весь полет.
Прилетели, сели в автобус. Хороший, удобный автобус, с кондиционером. Скоро въехали в город. Жора с сонной ненавистью смотрел в окно. Платок продолжал держать у лица. Мы уже минут тридцать крутились по городу, когда Жора, судорожно зевнув, спросил:
— Это уже Шанхай?
— Бангкок.
— Ну, Бангкок. Уже он?
— Он. Мы уже полчаса по нему ездим.
Кругом были лавочки, жаровни, безмятежные тайцы в шлепах. Многие улыбались. Тайские детишки норовили помахать нам руками. Мы то и дело обгоняли открытые, без стекол, автобусы, набитые людьми.
— Сколько же их тут! — изумлялся Жора сквозь платок. — И хоть бы один намордник надел. И куда ихние ветеринары смотрят?
В одном из автобусов вдруг мелькнул пожилой таец с марлевой маской на лице.
— Во! — взорвался Жора. — Вот она — атипичка. Видал? Видал Хоттабыча в марле? А-а-а! Я же говорил! Хоть один сознательный желток нашёлся. Старый пёс! Жить хочет… А эти шалопаи, — он обвел рукой открывающуюся перед нами перспективу многолюдной торговой улочки, — эти — как наши. Даже хуже. Пока гром не грянет, монгол не перекрестится. Ну, народец!.. Да ведь через год от этого ихнего Сайгону ничего не останется. Все поляжут от своей хороьковой дезинтерии.
— Бангкок это, а не Сайгон, — с безнадежностью в голосе поправил я.
— Ну и…
— А этот в марле от смога спасается. Во всех мегаполисах мира люди повязки носят.