В декабре мой дом ограбили и сожгли. Говорят, был взрыв. Сбежались все, кто находился в деревне. Брать у меня было особо нечего. Следствие, как говорится, зашло в тупик. С самого начала.
Год в деревню я не ездил. Я начал в это время работать и хорошо зарабатывать. Думал: куплю дом где-нибудь в другом месте. Это — проклятое какое-то.
А потом вдруг меня взяла злость. Банальная и такая, знаете, веселая, куражная злость: какого же хрена, как говорится, я буду боятся этого взрыва и этой дурацкой невежливой старухи.
Через год с небольшим на месте сгоревшего дома стоял новый: небольшой, аккуратный кирпичный домик, как игрушечный. Изба, конечно, лучше, но мне хотелось именно кирпичный — назло. Чему или кому назло, не знаю. Но хотелось.
И что-то, убей меня Бог, стало меняться в Цыганском Конце. Будулай уже гоняет не своих пять коз, а большое, голов в семьдесят, деревенское стадо. Мороз устроился на пилораму и пьет уже не каждый день, а только по выходным. Могонька с Шуней купили трактор, и Шуня целыми днями его гордо, как патриций, чинит. В ранее заброшенных домах летом живут дачники. И детей стало больше. Летом Цыганский Конец шумит, визжит, блеет, поет, воет электрорубанками, шуршит велосипедными колесами, звенит посудой.
А я недавно построил баньку. По субботам мы с отцом и моим сыном там паримся, или, как говорит старик Победилов, «три поколения дерьмо кипятит». Грубо, но точно.
Совы больше в сад не залетают. Черные старухи не заходят. И ладно.
Может быть, все еще наладится? Может быть, черная старуха, которая ушла, — это та беда, которая пришла в мою страну? Пришла — и ушла…
Думаю, всё наладится. Как любит говорить Володька-летчик своей жене Ленке-безгондонке: «Не бей стакан: не все сданы бутыли». Кстати у Володьки, которому пятьдесят лет, и у Ленки, которой сорок два, в этом году родился шестой сын.
Дочка Мороза вышла-таки замуж и ждет ребенка.
Сын мой, Данька-третьеклашка, любит свою одноклассницу Карину. Они уже решили пожениться и родить три мальчика и три девочки. Пускай рожают. Сделаем из них концовцев.
Да, чуть не забыл: Киселев щенится регулярно. Ебун жив-здоров, правда, не видит уже совсем ни хрена, но дело своё по-прежнему знает туго. А на смену ему подрастает Козленок. Черненький такой. По кличке Бодров-младший. Так что и Дыры и Концы — все в боевом порядке. И ничего ты с ними не сделаешь!
Ренатик
Сказать, что в августе в Турции жарко, значит ничего не сказать. Если после полудня выйти под открытое солнце — ощущаешь какую-то предсмертную волчью тоску. Это страшное ощущение, как во сне: ты от кого-то убегаешь, но точно знаешь, что тебя догонят. Еще это похоже на чувство жертвы к палачу, словно целуешь руку тирану, млея от смертельного восторга подобострастия.
Зной тиранически зыбится перед глазами. Солнце ослепляет, как зубная боль.
Мы сидим у голубого бассейна, кишащего телами и тонко пахнущего сладким человеческим компотом. Словно пластиковые, пальмы и фикусы жирно сияют каким-то медицинским блеском. На белых шезлонгах и лежаках гр; дятся (именно гр; дятся) немки. На них пляжная униформа — голый верх, толстый низ. То, что у них блестит кремом сверху, нельзя назвать грудями. Это — что-то животноводческое. Тела очень разные: банальные — цвета мореного дуба и шоколада, странные — буро-сизые, наконец, зловеще-алые, как студенческие закаты перед госэкзаменом.
Нет ничего более неэстетичного, чем голые загорающие немки. Но нет и ничего более сосредоточенно-деловитого. Они делают дело — загорают. Раздвинутые ноги, вывернутые локти, все они говорят вам: йа, йа, мы загораем, дас ист фантастиш!
У бассейна появляется стройная худенькая девушка. Белые прямые волосы под пажа, в движениях — изящно-упругая гибкость танцовщицы.
— Спорим, русская, — говорю я жене.
— А чего спорить, ясно, русская, — слегка недобро отвечает жена.
Так и есть. К ней подходит мужчина, видно, муж, и говорит: «Ну чего?» Жена (моя) неуловимо торжествует губами.
Ему лет тридцать пять. Не меньше ста сорока килограммов веса. Метр девяносто-девяносто пять. Черная борода, хищные, плотоядно вывернутые губы. Сладострастный нос. Живот такой, что сразу хочется шлепнуть по нему чем-нибудь плоским и звонким. От него исходит мощь, как от насоса.
Через полчаса мы знакомимся. Он представляется примерно так: «Меня зовут Ренат. Я московский татарин. Но я пьющий татарин. Здесь нет нормального пива. „Эфес“ — это не пиво, а моча Дэн Сяопина… Нормально пиво — это „Туборг“. „Туборг“ в Турции отсутствует как класс. Турки душат нас своим „Эфесом“, как курдов. Виски здесь тоже не виски, а водка можайского разлива. Вчера я выпил всего-то одну бутылку, а сегодня у меня болел череп. Не голова, а именно череп, кость. Это не отель, а крематорий… Это называется анимейшн? — он тыкает своей указательной сарделькой с золотым перстнем в двух полудохлых турков, сонно перетаптывающихся на сцене про песенку про Барби. — Это не анимейшн, а группа „Геморрой“. Вы бы посмотрели наш номер. Это карцер. Кровать, кресло, столик, остального места — на полменя. Кровать тоже для полменя. Кресло — для моего кулака. А их шведско-турецкий стол? Вы когда-нибудь видели такое разнообразие тюремной баланды? Посмотрите на меня. Что я буду есть?»