Ренат, пионово-розовый, потный и злой, говорит долго и страстно. Его жена Оля, пытаясь обнять супруга и трогательно картавя на «р», повторяет скороговоркой:
— Успокойся, Ренатик, не волнуйся, Ренатик, все нормально, Ренатик…
Она, обнимающая Ренатика, похожа на бабочку, расправившую крылья на вековом дубе.
Ренатик не унимается, рычит на весь бассейн:
— Я пьющий московский татарин! Мне надо выпить. А что я буду пить? Этот коктейль в баре? Эту смесь «Солнцедара» с водой из канализации? Вчера, после прилета, я достал все, что было в мини-баре, и слил в один стакан. Получился коктейль «Взятие Измаила». И что же? Легкое утоление жажды. Это называется отель «пять звезд»? Это отель «пять пинков в живот»… Я пьющий татарин…
И так далее.
Десять дней отдыха мы проводим вчетвером.
Удивительно колоритная пара. Особенно Ренатик. Любую речь он завершает словами: «Заявляю это как пьющий московский татрин!» или: «Даю слово пьющего московского татарина!»
Слушать его можно часами. Он как-то особенно, нетрезвым татаро-московским оком, видит мир. Не критически, нет. Как-то с обратной, другой, запредельной стороны.
Особенно прекрасен он за столом. Каждый день мы обедаем в маленьком ресторанчике с тростниковой крышей, обдуваемом легким ветром с моря. Ренатикова туша — в центре ресторанчика. Ренатик возвышается над столом, как Ататюрк, папа всех турков. С турками он говорит по-русски. Понимать его — это их проблема. «Гаврила, к ноге!» — так подзывается официант, пожилой турок, напоминающий спившегося пирата.
Пахан Ренатик делает заказ для всех нас. Возражать ему нельзя.
— «Туборг» есть?
— Ноу «Туборг». «Эфес», гуд «Эфес»! — по-собачьи улыбается Гаврила.
— Ладно. Десять банок вашей мочи. Понял? Десять! — Ренатик энергично показывает Гавриле десять пальцев, причем Гаврила от этого жеста в страхе отшатывается. — Принесешь девять — убью. Что дальше? Виски — триста. Нет, отставить! Триста пятьдесят. А… давай пузырь! Так! — Ренатик гулко сглатывает слюну, ерзает, дышит, сопит, вытирает пот со лба. — Салатов — пять. Нет, шесть. Два запасных. Суп… Суп отставить. У вас не суп, а…
— Ренатик, — волнуется Оля, виновато косясь на нас
— Что Ренатик? Ренатик хочет кушать! Так. Из супа вашим мумиям клизмы ставить. Рыба. Что с рыбой? — Волнение, сопение, чудовищное колыхание тела. Ресторан весь, как завороженный, следит за Ренатиком. С улицы даже заглядывает, разинув роткакой-то сопливый турчонок на велосипеде. — Рыба — большая. Понял? Биг фиш. Очень биг. Есть у тебя, лишенца, большая рыба? Покажи. Бегом. Мухой.
Турецкий Гаврила подагрически семенит на кухню. Через минуту он и еще один какой-то рахитичный юнга несут на блюде большую рыбу. Ренатик остервенело нюхает её, любознательно тычет в неё мизинцем (двое паралитиков при этом еле удерживают поднос в руках), заглядывает рыбе в зубастый рот, как коню.
— Это не рыба, а теща для дяди Степы. Сволочь ты, Гаврила. Я тебя уволю. Хлопчика тоже. Но не сейчас.
Гаврила соединяет на своем лице муку вины и восторг подобострастия. Кажется, что вот-вот он начнет оправдываться: «Сами мы люди не местные…» Но он молчит. Молчит и рыба. Её оловянный глаз смотрит на мир спокойно и безучастно.
— Так, ладно, — рокочет Ренатик. — Жарь свою верхоплавку. Тебе дается пятнадцать минут. Понял? Дальше. Что дальше? Лаваш. Десять лавашей.
— Куда столько? — робко встревает Оля. Уже произнося «столько», она понимает, что затеяла это дело зря.
Ренатик разрывается, как шаровая молния.
— Всем молчать! Пятнадцать лавашей! Я съем четырнадцать. Теперь гарнир. Гарнир — это важно. Гарнира должно быть много. Заявляю это как пьющий татарский москвич. Картошка. Жареная. Чтоб хрустела. Громко. Большое блюдо, с горкой, — он показывает рукми большое блюдо и горку, турки опасливо делают два шага назад. — Боитесь? Правильно. Могу и убить. Шутка. Что дальше? Креветки. Покажи креветки, халдейская морда.