Вступление в партию было чем-то вроде персонального развитого социализма, а диссертация — личным коммунизмом. И Тамасик делала всё, как надо. А то, что первый раз она сама пожарила яичницу в тридцать лет, — это не считается. Но я забегаю вперед.
Тамасик закончила университет с красным дипломом и поступила в аспирантуру. И здесь наступил 1957 год и в Москве открылся Международный фестиваль молодежи и студентов. Тысяча молодых людей из братских советских республик и со всего мира съехались в Москву. Ночные гулянья по Красной площади. Встреча восходов и закатов на Большом Каменном мосту. Клятвы в вечной дружбе на Ленгорах. Атмосфера высокой революционной романтики и интернациональной эротики. Восторг всеобщего единения. Экстаз дружбы, переходящей в любовь…
Словом, их звали Жорж и Хаджибек. Тамасик не знала, кого больше любит. Жорж был сыном ветерана французского сопротивления. Он пел хрустальным тенором Марсельезу, имел серые глаза, пепельные волосы, рост метр девяносто два и небольшой, скромный замок недалеко от города Коньяк. Там, в Коньяке, он возглавлял организацию молодых французских коммунистов, а заодно был наследником двух процентов акций завода по производству коньяка. Это давало несколько десятков тысяч франков годового дохода. Жорж верил в мировую революцию. Но видел ее как-то по-своему, сквозь призму коньячных акций. Тамасик безумно влюбилась в Жоржа, хотя общались они исключительно через франко-русский и русско-французский словари. Через франко-русский словарь Жорж сделал Тамасику предложение, а она через русско-французский словарь ответила, что должна подумать.
В эту ночь она рыдала в кабинете отца, Петра Петровича, который сказал ей просто и ясно: «Никаких французов». Его можно было понять. Зять-француз шел вразрез с цековскими судками и служебным автомобилем. Все-таки это был пока еще 57-ой год…
Любящее сердце Тамасика страдало сутки. Она сказала «нон» Жоржу и отдала сердце Хаджибеку.
Хаджибек приехал из Душанбе. Хотя вся родня его была из Куляба. Как любой уважающий себя таджик, вел свою родословную от Саманидов, был, разумеется, князем. На Востоке все князья. У него был рост метр шестьдесят два, изумительные черные, как антрацит, изящно вьющиеся волосы, черные миндалевидные глаза и коралловые губки бантиком. Он был похож на купидона-переростка. Ночи напролет Тамасик и Хаджибек бродили по незасыпающей разноголосой Москве. Хаджибек рассказывал Тамасику о Таджикистане, о его звонких реках и могучих чинарах, о снежном Памире и уютном Душанбе. Он читал ей стихи великого таджикского поэта Мирзо Турсун-заде из циклов «Я с Востока свободного» и «Вечный свет».
Это была Любовь. Хаджибек сделал Тамасику предложение. Через пять дней после оплаканного Жоржа Тамасик снова рыдала в кабинете отца. Отец не ожидал от дочери такого оперативного любвеобилия. Матримониальные процедуры никак не входили в семейные планы, Они шли вразрез с планами карьерными.
— Но как же аспирантура, Тамасик? — увещевал Петр Петрович свою дочь.
— Я закончу аспирантуру, папа!
— Но диссертация?!
— Я защищу ее, папа!
— Ведь у тебя, доченька, такая сложная и интересная тема… Как это там?.. «История суффикса — тель в русском языке». Такая тема требует всецелой отдачи. Ты должна сосредоточиться на научной деятельности, доченька. А тут этот… Нет, нет… Таджики — наш братский советский народ. И интернационализм — великое достижение человечества, и этот твой Улугбек…
— Хаджибек, папа!
— Да, да, Хаджибек, наверняка — честный, умный и порядочный юноша. Но вот так, сразу…
— Он комсомолец! Он изумительно читает стихи Турсун-заде, папа!
«Вот пусть и затурсунет его себе в заде!» — в отчаянии подумал отец. Но сказал совсем другое: