Море в Мексике — или зелёное, как ведьмины глаза, или голубое, как глаза Алёнушки. В общем, волнующе-женского цвета, цвета то смертельного коварства, то вечной преданности. Песок — ослепительно белый, словно зубы юной мулатки. Песок тут никогда не нагревается, потому что в нем живут какие-то добрые микроорганизмы, поддерживающие специально для туристов комнатную температуру. Совершенно бесплатно.
Лагуна — темно-синяя, вся обросшая джунглями. Или сельвой. Не знаю, как правильно. В Лагуне можно кататься на водных лыжах, но купаться нельзя: там живут крокодилы.
В Мексике есть кактусы, игуаны, текила, пирамиды, мексиканцы и крокодилы. Крокодилов много. По-испански крокодил — «кокодрило», сокращенно — «к;ко».
К «коко» мексиканцы относятся нежно и трепетно, как мы — к берёзкам. Если спросить мексиканца: «Амиго, в этом озере водятся крокодилы?» — мексиканец тут же расплывётся в добрейшей улыбке (мексиканцы вообще очаровательно улыбаются) и скажет, как будто речь идет не о плотоядном пресмыкающемся юрского периода, а о беременном хомячке: «Кокодрило? Конечно, амиго. Наш Коко — славный парень. Вся наша деревня любит Коко. Правда, наш Коко ещё совсем молодой, в нём нет даже и двух метров. Но парнишка он, видимо, хоть куда… Хорхе, мой брат, недавно рыбачил вон там, у Пьяной Коряги. Он говорит, что наш шалун Коко уже завёл себе мучачу. Ай да Коко! Мы её назвали Гуапа. (Красавица, значит.) Даст Бог, скоро наш Коко со своей Гуапой заведут себе маленьких веселых кокодрилитос, вот будет потеха! Маленькие коко — это к дождю».
Если поездить по Юкатану, то на воде — в лагунах, заливчиках — часто можно увидеть мостки, ведущие к чему-то вроде беседки на сваях. У мостков табличка: «Свидание с кокодрило». Табличка, конечно, для нас, туристов, наивных придурков, которые, чтобы пощекотать свои зажиревшие нервы, вечером на цыпочках, скрипя досками настила, крадутся по мосткам на свидание с Коко. Впрочем, иногда, действительно, метрах в трёх-пяти от «дома свиданий» над водой появляются две зазывно строящих тебе глазки зеленовато-буроватых кочки. Это Коко. Или Гуапа. По глазам не определишь: крокодилы макияжем не пользуются.
Если мексиканцы видят крокодила, они тут же радостно смеются и кричат: «Ола, Коко!». «Ола» — значит «привет».
Я так и не понял, в чём секрет этой неиссякаемой нежности. Но нежность эта невольно передаётся и тебе. Смотришь на крокодила — и улыбаешься, как розовой пятке младенца.
В канкунских отелях со стороны Большой Лагуны вывешены заботливые предупреждения: «Кокодрило не кормить». Потому что «наш Коко» должен сам питаться экологически чистой живностью, а не портить себе свой драгоценный животик всякой дрянью — гамбургерами, там, или чипсами.
Мой отель стоял прямо на воде. Здесь полуостров сужался почти до одного здания. С одной стороны натруженно гудел океан, с другой — таинственно молчала Лагуна. К вечеру, когда зажигались огни, к парапету, всегда к одному и тому же месту — к входу в ресторан, в одно и то же время — в семь ноль-ноль, всегда собиралась толпа.
— Ола, Коко! — кричали уже разогретые аперитивом отдыхающие.
Слепили вспышки фотоаппаратов. В воду, вопреки запрету, летел обильный продуктовый дождь. Кто-то олигофренически тыкал в Коко длинными прутьями, кто-то, особенно тёплый от текилы, свешивал к воде ногу и с визгом одергивал её, если Коко шевелился. Но он почти не шевелился. И ничего не ел. Если бы Коко захотел, конечно, он бы вдоволь наелся туристятины.
Но весь вид Коко говорил: «Ну и дураки же вы все. А ещё люди». Было ощущение, что он отрабатывает какую-то тяжкую повинность. Печальный, мудрый, добрый, честный Коко.
В восемь ноль-ноль крокодил разворачивался и растворялся между водным агатом и воздушным бархатом тропического вечера. И все расходились. На ужин.
Жизнь в отеле похожа на жизнь гуся, из которого французы собираются сделать своё знаменитое фуа-гра — паштет из гусиной печёнки. Для этого, как известно, юного гуся добрые французы запихивают в сетку, подвешивают сетку на гвоздь. В рот гусю вставляют трубку, а в трубку через каждые полчаса запехтеривают грецкие орехи. Гусь сначала ещё пытается двигаться. А потом смиряется. Жрёт орехи и жиреет не по дням, а по часам. В отеле всё то же самое. С тем исключением, что тебя потом не забивают.
Когда я приехал в отель, мой чемодан донес в номер носильщик. Мы разговорились. Носильщика звали Рикардо. «Можно просто Рики, — сказал он. — Или амиго. Здесь все называют друг друга амиго. Как по-русски амиго?» — «Друг». — «Друкк… А как твоё имя?» — «Владимир». — «А! Я буду звать тебя Влади». — «Договорились».