На кладбище я приехал на час раньше. Нашел тракторами отрытые могилы. Их было несколько. Две обработаны и ждали своих „жильцов“. Не может быть! Неужели в одну из них положат ее? Но вот показалось шествие. Народу было много, особенно детей. Когда установили гроб, я с трудом протиснулся к нему и ужаснулся. В нем лежала старая, совершенно незнакомая женщина. Тонкими нитями пролегла седина. К горлу подкатил ком. Господи великий, что делает время! Все. Больше никогда я не увижу ее добрых, доверчивых глаз. На другой день, к вечеру, я снова посетил кладбище. Кругом стояла мертвая тишина. Рядом с венками я положил букетик живых цветов и тихо сказал: „Прости меня, Надя! В моем сердце ты как зарница на чистом небосводе, взошла, ярко посветила и погасла“. В прошлом году умерла жена, и я остался один. Теперь часто хожу на кладбище, ношу живые цветы, жене и Наде. Муж установил ей памятник. У изголовья с двух сторон посадил два деревца плакучей ивы. С фотографии, заделанной в мрамор, немо смотрят с затаенной искринкой ее добрые, по-детски доверчивые голубые глаза. До самой надгробной плиты склонили свои гибкие ветки ивушки. При легком дуновении ветра они легонько сметают пыль и тихо шепчут ей мелодию вальса „Амурские волны“, под который она так любила танцевать при жизни. При очередном посещении кладбища, положив цветы на могилу жены, я медленно пошел к могиле Надежды Петровны. Перед этим прошел дождик, воздух был чист, пахло травой и цветами, посаженными на могилках. Вдруг я заметил, что на лавочке под плакучими ивами, низко наклонившись, сидела молодая женщина. Услышав мои шаги, она повернулась в мою сторону, затем встала. О великий Боже! Кто это? На меня в упор смотрели глаза Надежды Петровны.
Словно молния пронзила мое тело. Я напряг всю свою волю, чтобы не потерять сознание. Затряслись руки, дергались губы. „Что с вами? — словно через пелену тумана я услышал ее голос. — Вам плохо? Присядьте, пожалуйста“. Она налила в стакан воды и подала мне. Немного оправившись, я снова взглянул на девушку. Это была моя дочь. Две капли воды. Все унаследовала от матери: и большие голубые глаза с длинными ресницами, форму и цвет лица, стройную фигуру, движения тела. Все и не все. В глазах ее я не нашел той светлой искринки, которая делала бы их по-детски доверчивыми. На правой щеке, ближе ко рту, я заметил такую же, как у меня, маленькую ямочку. Ком снова сдавил горло. Предательские слезы заливали глаза. Не в силах сдержать себя я плакал навзрыд. С трудом справившись с волнением, я извинился и пошел прочь. Сделав несколько шагов, вдруг почувствовал, что невидимая притягательная сила тянет меня назад. Ноги сами остановились. Я повернулся. Она стояла и смотрела вслед. В глазах смятение, растерянность и легкий испуг. Моя душа рвалась на части. Хотелось кинуться к ней, прижать ее к своему телу и крикнуть на весь мир: „Дитя мое, прости нас!“ Крикнуть и получить, наконец, такую далекую и долгожданную разрядку. Она словно почувствовала это, слегка согнула в локтях руки, сделала два нерешительных шага вперед и остановилась. Так вот и живу в одном городе с родной дочерью, не имея возможности общаться. А в краевой центр еду к сыну и внукам. Вот и вся радость осталась в моей жизни». Он снова затих. Подождав немного, Костя спросил: «Почему не женишься? Не старик же» — Он долго молчал. Может быть, пожалел, что открыл свою тайну этому, уже немолодому, случайно встретившемуся человеку. А потом глянул глазами, полными слез, заикаясь, тихо, раздельно сказал: «Не-мо-гу!»