«Как красиво, — подумала Октавия, — но, наверное, адски холодно».
Она быстро оделась и, прежде чем выйти, стала рассматривать себя в зеркале. Плечи у нее были, пожалуй, слишком высоки, и это придавало ей вид человека, готовящегося к прыжку или к стремительному бегу. Много было недостатков в ее внешности, и все же она производила впечатление женщины, крепко сложенной, не поддающейся влиянию времени. Резиновый пояс скрадывал не совсем гармонические пропорции тела, пальто и шляпа свидетельствовали о хорошем вкусе, маленькие руки и ноги возмещали отсутствие стройности. Выглядела она все еще молодо. Лицо у нее было свежее, готовое залиться румянцем, губы — сочные, глаза — умные и быстрые. Случайные спутники в дороге часто отказывались верить, что у нее взрослые дети.
Быть женщиной дебелой, да еще брюнеткой, и сохранить в ее возрасте моложавый вид — это, право, благоволение судьбы; во всяком случае, это как-то подбадривает, позволяет еще на что-то надеяться, придает силу.
Воодушевленная этой силой, Октавия успела до обеда закончить почти все дела по продлению векселей. Настроение ее поднялось, и она решила, не откладывая, заказать решетчатую калитку для сада и пружину к дверям. Идти нужно было далеко, почти к самому порту, но она неслась, как на крыльях, подгоняемая уже не только открывшейся возможностью произвести эти расходы, но и опасной, легкомысленной уверенностью, что она когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь добьется больших барышей.
Мастера, который делает калитки, Октавия не застала дома, а его несовершеннолетний помощник не умел еще принимать заказы. Она сразу упала духом и, досадуя, что ходила напрасно, потеряв даже охоту обедать, решила еще раз зайти в Городской банк. Почем знать, может, директор вчера был просто недоволен, что она явилась со своими делами к нему домой, и поэтому был так мрачно настроен.
Она вошла в банк с сильно бьющимся сердцем.
Директор встретил ее любезно, но в отношении ссуды, нет, сегодня он тоже не может ей ничего обещать. Он показал ей в окно ряд недостроенных домов, красные щербатые стены которых стояли без всяких признаков жизни в переплете лесов.
— У вас по крайней мере дом закончен, — говорил он, — а я ничего не могу дать даже тем, кто начал строить и вынужден был прервать работы. Нам ведь тоже приостановили кредиты, вы понимаете? Нам всем приостановили кредиты.
Октавия пыталась приводить какие-то доводы, но по сути дела директору удалось уже убедить ее.
— Верно, — соглашалась она с ним мысленно, — сейчас ведь общий кризис. Кризис — ничего не поделаешь.
Мысль, что это относилось ко всем, а не только к ней, улучшила ее настроение. Правда, на ее долю выпадало чаще страдать вместе с другими, чем радоваться. Но все же чувствуешь себя не такой одинокой, когда знаешь, что неудача постигла не только тебя одну.
Этого благоразумного утешения хватило ненадолго. Хотелось чего-нибудь более эффективного. Она зашла пообедать в хороший ресторан — Октавия любила посидеть в ресторане, но сегодня и это не доставило ей удовольствия. Она была недовольна и расстроена, как всегда, когда ей не удавалось то, что она задумала. И всегда в таких случаях ей казалось, что из-за этого жизнь сейчас остановится или повернет вспять.
Домой она возвращалась не по прямой дороге, а через пляж, словно надеясь, что там найдет утешение. Погода была все такая же прекрасная, хотя теплее не стало. Только резкий колючий ветер изменил свое направление, он дул теперь с суши, и здесь, внизу, за обрывистой стеной холмов, казалось, было теплее, чем в городе. Залив уже успокоился, волна улеглась. Только у самого берега вода шумела и, отбегая назад, морщилась, словно озабоченное чело. Вода была голубая, как бы подернутая переливающимся стеклом, а распростертое над ней небо казалось еще более прозрачным. Все вокруг дышало нетронутой сияющей свежестью.
Когда Октавия снова очутилась на холме Бонгарта, глазам ее открылась живописная картина.
Вилла «Зофья» раскинулась на вершине плоскогорья, одна сторона которого сливалась с долиной порта, а другая — с лесистыми холмами, составлявшими самую дикую и красивую часть побережья.
«Дом расположен замечательно», — подумала Октавия, как бы оправдываясь перед кем-то.
Она никогда не спрашивала, красив ли ее дом. В этом случае она вела себя, как мать, которая боится заметить малейшее колебание в глазах того, кто говорит о красоте ее ребенка.
Она была твердо убеждена, что дом построен разумно, с надлежащим использованием каждого дюйма площади. Только его серые стены, составлявшие как бы две коробки, одна из которых была установлена вертикально, а другая горизонтально, казались ей иногда слишком мрачными и тусклыми — похожими на свинцовые стены тюрьмы.