В нижней части занятого желтыми соснами склона я оглянулся в противоречивом любопытстве, чтобы бросить прощальный взгляд. Художник не двигался, он все еще созерцал злокачественную сцену, словно зачарованная птица, глядящая на смертоносную змею. Было ли это впечатлением двойного оптического образа или же нет, я вряд ли когда-либо узнаю. Но в тот момент мне показалось, что я различаю слабую, призрачную ауру — ни свет, ни туман — которая текла и колебалась вокруг луга, сохраняя очертания ивы, ольх, сорняков, болота. Незаметно она стала удлиняться, словно бы протягивая Эмбервиллю свои призрачные руки.
Все увиденное выглядело чрезвычайно хрупким и вполне могло быть иллюзией; что, однако, не помешало мне в содрогании укрыться под сенью высоких, благотворных сосен.
Оставшаяся часть дня и последовавший затем вечер были отмечены смутным ужасом, с которым я встретился в низине Чэпмена. Полагаю, что провел большую часть времени в тщетном резонерстве с самим собой, пытаясь убедить рациональную часть разума, что все, что мне довелось увидеть и почувствовать, было совершенно нелепо. Я не пришел ни к одному мало-мальскому выводу, за исключением убеждения, что психическое здоровье Эмбервилля находится под угрозой из-за некой проклятой сущности, чем бы она ни была, обосновавшейся в лощине. Пагубная личина местности, неосязаемые ужас, тайна и соблазн были подобны сетям, сплетавшимся вокруг моего мозга и которые я не мог рассеять любым количеством сознательных усилий.
Тем не менее, я принял два решения: во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервилля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить ее в гости в качестве ассистента художнику на время его оставшегося пребывания в Боумэн. Ее влияние, думалось мне, должно будет помочь в противостоянии тому, что столь губительно его затрагивало. С учетом моего хорошего с нею знакомства, приглашение не будет казаться чем-то из ряда вон. Я решил ничего не говорить об этом Эмбервиллю: элемент неожиданности, по моему разумению, должен быть особенно благоприятен.
Моим вторым решением было избегание нового посещения луга при любой возможности. Косвенным образом — потому как я понимал всю глупость борьбы с ментальной одержимостью в открытую — я должен был также попытаться отбить интерес живописца к этому месту и переключить его внимание на другие темы. Путешествия и развлечения также могли пойти в ход, пусть даже ценой задержки моей собственной работы.
Дымчатые осенние сумерки застали меня за подобными медитативными размышлениями; но Эмбервилль не возвращался. Ужасные предчувствия, безымянные и бесформенные, начали мучить меня во время ожидания. Спустилась ночная мгла; ужин остывал на столе. Наконец, около 9 часов, когда я уже изнервничался настолько, что был готов пойти на его розыски, он внезапно явился в панической спешке. Художник был бледным, растрепанным, запыхавшимся; в глазах застыл болезненный взгляд, как будто все вокруг невыносимо пугало его.
Он не принес извинений за опоздания; не упомянул и о моем собственном визите в лощину. Очевидно, что весь этот эпизод стерся из его памяти — включая его грубость по отношению ко мне.
«С меня довольно! — выкрикнул он. — Ни за что на свете не вернусь туда снова — никогда не рискну. Это место еще более чудовищно ночью, чем днем. Я не могу сказать тебе, что я видел и чувствовал — я должен забыть об этом, если смогу. Некая эманация — то, что проявляется открыто в отсутствии солнца, но скрыто в дневное время. Оно приглашало меня, оно соблазняло меня остаться этим вечером, и оно практическо завладело мной… Боже! Я не мог поверить, что подобные вещи возможны — подобные отвратительные смешения…»
Он замолчал и не закончил фразу. Его глаза расширились, как будто при воспоминании о чем-то слишком кошмарном, чтобы можно было описать. В тот момент мне вспомнились ядовито-навязчивые глаза старого Чэпмена, которого я иногда встречал неподалеку от деревушки. Он никогда особенно меня не интересовал, ибо я счел его типичным сельским валенком, с тенденцией к каким-то неясным и неприятным аберрациям.
Теперь, когда я увидел тот же взгляд в чувствительных глазах художника, я начал строить шокирующие предположения о том, был ли старый Чэпмен так же осведомлен о странном зле, обитающем в его луговине. Возможно, что в каком-то роде, за пределами человеческого понимания, он стал жертвой этого… Он умер там; и его смерть не выглядела такой уж мистической. Но что, если, в свете всего пережитого Эмбервиллем и мной, это дело заключало в себе нечто большее, чем каждый из нас мог подозревать.