— Вот еще, нужен мне твой бандит.
— Что, похож на бандита? — Любин голос звенит от гордости.
— Похож–похож, — загорается Гуля, — смотрите, какой жадный. Просто наглый! И волосы торчком, а черные… Будто панк!
Люба тревожится:
— У нас черным–то не в кого, Мишка шатен, я вообще солома.
— Еще поменяются, будто не знаешь, — говорю я.
— Поменяются, точно?.. Ну, смотри, а то Мишка убьет. — Она целует, прижимая к себе, младенца: — Слатенькая моя! Моя маленькая, мой заскребыш…
Нам удалось заглянуть им в глаза. У всех серые. Это тема дня. Гуля спрашивает:
— А глаза поменяются?
— Могут. У моей старшей были серые, а стали карие. У средней так и остались. — Я привыкаю к слову «средняя», два дня назад она была младшей.
— А вы знаете эти… законы, как его…
— Менделя?
— Вот ведь балда! Все забыла. А в техникуме пятерка была. Балда… балда…
Успокаиваю: роды всем отбивают память. У кареглазых могут быть сероглазые дети, а наоборот — нет. Люба на ходу осваивает учение Менделя:
— Значит, у моего засранца должны быть серые?
— По науке должны. Не то Мишка убьет.
— Дак он науку–то не знает, Мишка–то, он без науки убьет.
Мы хохочем, как девчата в советском фильме.
— Да что здесь смеш… Ой, не могу! Что здесь смешного?
— «Он без науки убьет»?!
— Девчонки, стойте! Я перевернусь. Мне ни… низом больно смеяться. Швы лопнут!
— Он без науки убьет!
Гуля смеялась звонче всех и враз смолкла. Задумалась. Вдруг кто из предков согрешил, а ей достанется… Люба беззаботно отмахивается:
— Не боись. У татар зенки бывают всякие. У Фаридки с овощебазы такие, блин, синие! А он татарин. Или башкирин. Гулька, есть разница?
— Вы свекровь мою не знаете, — мрачнеет Гуля, — она ничего не понимает, вообще ничего. В постель к нам лезет проверять, чтоб ночная рубашка с длинным рукавом. И штаны до пят. Не то, говорит, шайтан тебя унесет. Она сама, как шайтан, а он ее слушает.
— Кто он?
— Муж.
— Свекровкин?
— Мой. У нее–то умер.
Мы боимся перепутать детей, не понимая, как различает их персонал. Когда протягивают заветный сверток, подозрительно спрашиваем:
— Вы разве бирочку смотрели?
— Так они ж разные, — удивляются сестры.
Ну, положим, бандит виден сразу — в роддомах перестали надевать чепчики. А наши–то красавицы должны казаться одинаковыми: смуглы от природы, желты от желтушки. Одинаковый возраст и вес. Вглядываемся: неужели не только нам видно, какие они особенные?
— У твоей веко монгольское. И лоб другой. А щеки–то, щеки, смотри… Чингизханчик!
— Ты правда видишь? Видишь, что татарка? — ликует Гуля. — Я не вижу… Твоя на кого похожа?
— На свекра. Тоже лысая. У меня первые с волосами родились.
— Ну, нет… она не лысая. И моя не лысая. У них сзади волосы. Как у Ленина, видишь? А тут пушок. Мне кажется, им волосы капельницами повышаркали.
— Нет, что же это, а? — затягивает Люба свою песню. — Таким маленьким и уже капельницы? Прям в голову. И у моего эта… Гортензия?
— Гипертензия!
Мы веселимся, повторяя: гортензия, гипертензия. Люба подыгрывает с серьезным видом:
— Где хоть она, гипертензия–то?
— Гипертензия в голове. А гортензия на макушке.
— «Урфина Джюса» читали?! Там деревянный капрал — с кустом в голове! Ну, точно…
К нам заглядывает старшая медсестра, делает замечание. В который раз. Укоризненно смотрит на меня:
— А еще культурная женщина…
Замечаний у меня — как у Мишки на зоне. Я томлюсь здесь не меньше соседок, но, как культурная женщина, этого не показываю. Для разрядки нарушаю режим. По вечерам, пока сестры курят, пробираюсь в детскую посмотреть на ребенка. Иногда пробираюсь и днем — когда моей ляльке ставят капельницу. Меня однажды уже застукали, пообещав наказать. Во время кормления я разворачиваю малышку, чтобы потрогать нежные пяточки, кривые коленки, убедиться, что девочка — тут же и подмываю прямо в палате, под краном… Пупок не задеваю. Гуля ойкает:
— Разве так можно? Не кипяченой?
Я знаю: сестры делают точно так же — мне когда–то довелось лежать в детской больнице.
Немолочных мам туда не пускали. Одна мамочка, тоже Гуля, тоже молоденькая, симулировала, что у нее есть молоко. Сцеживала в бутылочку несколько капель и выпрашивала у других, но мы делились неохотно, молоко хранили для утреннего кормления. Матерей на ночь не оставляли. Я всего два месяца была матерью и боялась, что ночью сгорит больница. Гуля боялась, что ее выгонят. Она заказывала кефир, чтоб докармливать сына, и всякий раз опасалась превысить норму, из–за которой ее сочтут безмолочной. В нашей палате лежали младенцы без мам — отказные и просто искусственники. У всех понос. Мы за ними ухаживали: кормили, мыли, пеленали. Гуля подметила, что не все дети досасывают, и перед кормлением понемногу отливала из их бутылочек. Мы жили, как в аквариуме: окна в боксе выходили не только на улицу, но и в коридор. У окна в коридор дежурила постовая сестра — она и поймала Гулю с поличным.