— Нет, девки, в СИЗО и то лучше. Если правильно сидеть…
Люба потчует нас историей о тюремном окошечке. Через него можно охраннику выстрелить в глаз. Заточенным стеклышком, найденным на прогулке. Глаз вытечет, а на стрелка заведут новое дело.
— Зачем?
— Ну, как. Еще пожить. Если уж кому все одно вышка.
Но Гуля хочет досмотреть свое кино.
— Гулю выгнали? А ребенка она в больнице оставила?
— Забрала.
— Вот правильно! — Она подпрыгивает на кровати. — Я бы тоже свою не отдала!
Я не рассказываю, что та Гуля через неделю привезла ребенка обратно. И все другие рабские истории, пережитые в той больнице, я не рассказываю этой Гуле.
— Горинская?! Пойдемте со мной.
Невольно вздрагиваю:
— Что–то случилось?
— Сейчас узнаете. — Молодая сестра уверенно цокает каблучками. Босоножки дают отмашку по ее голым пяткам: шлеп–шлеп, шлеп–шлеп…
— Что с ребенком? — Мы направляется к детской палате. Мой рассудок мутится. Моя проводница смотрит спокойно:
— Да все в порядке, ждите тут… — и исчезает в ординаторской.
Я прислоняюсь к стенке: колени не слушаются. Медсестра с широкой улыбкой выносит букет.
— Это вам от Подшивалова Виктора. Вашего бывшего студента.
— А при чем тут… Как он узнал? Я же в этом году не работала, я лежала… С маленькой точно все в порядке?
— Вы помните Виктора?
— Конечно, помню, конечно…
Тюльпаны пахнут водой и солнцем, стебли скрипят в руках. Девушка счастлива, что приготовила сюрприз. Наверное, думает — так бессвязно я лепечу от радости.
— Виктор сказал, что тюльпаны — ваши любимые цветы.
— Спасибо, так неожиданно, вы с ним знакомы?
— Я его девушка, — это звучит почти торжественно. Девушка Виктора Подшивалова помогает мне донести букет и найти банку. В палате ажиотаж. У Гули блестят глаза, и даже Люба смотрит с интересом. В отделение недоношенных не разрешают передавать цветы. Медсестра не смолкает: — Я увидела в карточке, где вы работаете, и говорю Виктору, у нас лежит доцент из твоего института. Он сначала мне не поверил. Говорит, у нее же и так двое детей. Я по карточке проверила… — она ставит тюльпаны на подоконник, откровенно меня разглядывая. — У вас все девочки? Вы, наверное, хотели мальчика? Виктор сказал, что считал вас своим идеалом.
Видел бы Виктор меня в больничном халате! С такой прической. Походкой. И животом. Впрочем, девушка видит — она расскажет.
…Это было всего год назад. Мы собрались на «Унесенных ветром». Наш друг недавно разбогател: один московский галерейщик купил у него почти все картины. И отцом Андрей стал недавно, дома с бабушкой остался грудной ребенок, им с Мариной позволили погулять. Майоровы хорошая пара, да и мы ничего: я в новом шарфе, в разноцветье орнаментов.
— Такой шарф нужно передавать по наследству, — сказал Андрей, оценивая мою работу.
Трамвай сломался. Было холодно, шарф не спасал, мы прыгали на снегу, как беззаботные дети. Лёньке не нужно нервничать, мне ворчать: Андрей платит, он и ловит машину. Андрей богат, и легко представить: мы тоже. Молоды, богаты, беспечны… небывалое ощущение! Приехали рано, в старомодный кинотеатр, и до сеанса пошли в буфет.
— Берите каждый что хочет! — позволил Андрей.
Сгрудившись у прилавка, загалдели: рыба в тесте и бутерброд с колбасой. Баунти, рафаэлло, мороженое.
— Будешь шампанское? — Майоров сматывал с меня шарф, изучая узоры..
— Не целоваться! У меня тут… Над прилавком не целоваться! — рассердилась буфетчица.
Рассмеялись и согласились:
— Больше не будем.
Возвращались поздно. Промерзший трамвай. Пустой вагон, в нем одинокая парочка: девушка и мой прошлогодний студент. Кивнув студенту, я убежала в другой конец. Андрей веселился:
— Твой студент?! Что–то черты у него… вырожденческие.
— Вы лучше на девушку посмотрите. Она похожа на меня?
— Скажешь тоже! У ней лицо — словно репа!
— Ну, хоть чем–то похожа?
— Да перестань! Так же, как я на Вивьен Ли!
— Значит, он врал. Он обещал, что найдет невесту, похожую на меня.