Вечером накануне мы устраиваем прощальный пир. Включаем кипятильник, достаем пакеты из холодильника — Шум в коридоре после отбоя! — и, обернув полотенцем горячую банку, разливаем кипяток: Люба в казенный стакан, мы — в домашние кружки.
— Ой, девчонки, поправимся! — веселится Гуля. — Свекровь обрадуется… Она мне жизни не давала: «Ешь, ешь!» Я сначала на пять кило похудела. Меня тошнит, а она с утра беляшей нажарит, лапши наварит: «Ешь!» И все жирное: она в жире варит, в жире жарит, и пирожки, и оладьи, и даже с мантов у нее течет жир… Сама мелкая, хмурая. Меня от одного только вида тошнит — до ведра добежать бы, не замараться. Девочки, вы бы видели, как она стирает! В старом корыте! Денег полно, а она их не тратит. Натолкает белья полное корыто, сгорбится, и трет, трет — мылом хозяйственным, там воды почти нет. А злющая — ужас! Белье кулаками бьет, бьет…
— Я пеленки на улице буду сушить, — оживляется Люба. — Соседи своруют, так завсегда отоберу. Я не боюсь. Мне соседи живот–то порезали. Одно что мусорные баки под окнами, с других домов к нам весь мусор несут. Понастроили!.. В морозы мусорка дня по три не ездиет, дерьмо всякое копится, парни жгут… Они огонь у меня любят, парни–то… Белье потом с дымком, с мороза… я люблю…
Люба скоро начинает похрапывать… Гуля ворочается, ворчит:
— Я ему говорила: не могу с ней жить. Он на стройке работает, а если в общежитии прописаться, можно жилье получить. Каждый день ему говорила, пока не добилась. В малосемейку уехали. И сразу сказала: в корыте стирать не буду! «Малютку» купили. С диваном нам повезло… И соседи хорошие, у них сынишке два года, такой шкодный! А она ему внушает: в общежитии только зимагуры живут.
— Кто–кто?
— Ну, шваль всякая, шпана. Жаба душит, что дом пропадет и двор ее крытый…. Детей пятеро, а с ней никто не живет. Один, правда, умер. Да кто ж будет жить с такой злющей… У нее на него вся надежда, он младший. У ее дочери сын и то старше него.
— Гуля, как твоего мужа зовут?
— Дамир.
С утра мы провожаем Любу. Собираем продукты:
— Ты же знаешь, у нас испортится.
Люба смущена:
— Ну, совсем задарили! — На память я дарю ей щетку для волос, а Гуля мыльницу, золоченую, с красной розочкой.
Мы ждем у окна в коридоре. Ждем долго. Внизу у крыльца мнутся Любины сыновья и, наверно, их тетка. Наконец появляется счастливая мать с ребенком и машет нам. Даже с третьего этажа видно, что одеяльце у бандита не новое, пододеяльник не накрахмален. Зато бант очень пышный и синий… как глаза у Фаридки с овощебазы. Их не ждет такси.
Два мальчика, две женщины и младенец идут к трамвайной остановке.
В палате до неловкости пусто. И солнечно. Тюльпаны роняют на подоконник выгорающие лепестки… Гуля первая нарушает тишину.
— Слушай, этот студент… Ведь не только же для оценки. Такой букет…
— Да–а–а. Не ожидала от него.
— И он тебе не нравился?
— Этот? Нет.
— А другой? Тебе кто–то нравился? Из студентов? Заочник? Отличник, да? — Гуля хлопает в ладоши: — Ну, скажи, я же чувствую! Тебе кто–то нравился! Отличник?
— Нет.
— А кто? Расскажи мне, ну расскажи!
Рассказывать нечего: студент вел себя, как влюбленный, я к нему привязалась, почти влюбилась, а он исчез… Уехал на родину.
— Он был заочник?
— Нет, почему… из той же группы, что Подшивалов.
Гуля восхищенно замирает:
— В тебя, наверное, вся группа… была влюблена?
— Нет, конечно… Но даже девочки говорили: «Вы такая, такая…» Я ведь выпендривалась… Каждый день в чем–то новом. К лекции надо готовиться, а я думаю, что надену. И умничала, будто настоящий профессор из МГУ. Научный руководитель. У меня в Москве был шеф — всемирно известный, а здесь вуз для выпускников ПТУ. Но я старалась. Доклады на Дни науки по книжке шефа! Книги из дома, даже художественные — Лёнька с ума бы сошел, если б знал. Представляла, будто я в МГУ… Вечер кафедры, торт и призы на свои деньги… Стихи читала. Слушай! Это как будто про меня на лекции: