— Сама написала? — перебивает Гуля.
— Нет, конечно, это Катя Горбовская, московская поэтесса. Конец смешной, ты дослушай:
Я читаю с таким же пылом, как для целой аудитории: в последнее время слишком много лежу в больницах, хожу в халатах. Я разбабела… Гуля с азартом расспрашивает.
— У тебя волосы были длинные?.. Затяни–ка халат. Ты носила короткое? Встань, покажи, какое! А сколько ты прибавила за беременность? Нет, правда, надо худеть. Давай хотя бы накрасимся.
Но мы не успеваем открыть косметички — появляется терапевт: в роддоме краситься не положено. Гуля в отчаянии:
— Больше так не могу! Хотя бы челку завить!
Мы вспоминаем Любу. Представляем, как ее можно накрасить, одеть, причесать… Я вдруг догадываюсь, почему она так рвалась домой. Как–то само собой прояснилось — при Любе фокус сбивался. Эти внезапные беспокойства, смены погоды…
— Она выпить хотела.
— Точно! Как мы раньше не просекли?
Открытие повергает нас в уныние. После обеда приходит уборщица Нина:
— Ну, барышни, мне такого о вашей даме порассказали! Целый вечер с ее сестрой просидела. Она же пьет…
Это мы уже знаем. Что еще?
— Ребенка этого она от цыгана нагуляла!
Мне не верится:
— Да нет, она к мужу ездила. Красный уголок и комната для свиданий… Такое не выдумаешь.
— Ездила–то она ездила, да в каком сроке? У нее ребенок вовсе не недоношенный!
Гуля не сдается:
— А отчего у ребенка маленький вес? Врачи что, совсем дураки?
Я поддерживаю:
— Почему бы ей было не сделать аборт?
Но все, что нам остается — прокручивать старые разговоры. Когда уйдет Нина. Гуля первая начинает сдавать позиции:
— Наверное, она не зря беспокоилась. Из–за глаз. А волос–то у него черный! Прям цыган.
— Но ведь кожа не смуглая? Хотя… Что, если он и правда доношенный? Как он сосал… И родила она быстрей всех.
У Гули расширяются зрачки:
— Ведь его Мишка убьет… или ее…
Мы долго не можем уснуть, а с утра наступает новая жизнь: переводят в другую палату, большую, где прежде лежала Марта — здесь теперь целый табор. Палата мне не по вкусу: слишком пестро, слишком шумно. Все недавно родили, ходят нараскоряку. Телевизор и капельницы. На тумбочках горы еды. Прокладки, пеленки, соски в зеленке — «груди, подкрашенные сиеной».
— Кто–нибудь знает, что такое сиена?..
Нам сменили белье и выдали новые халаты. У Гули праздник: вместо голубого застиранного ситца ей достался байковый в красных пионах. Она посетила душ и на бинт закрутила челку. Она и с прямой–то челкой была хороша.
— Гуля! Ты теперь Мисс роддом! Мисс отделение недоношенных — это точно.
— Давай, и тебя завьем? Так хочу увидеть, как ты ходила в институт! Как в тебя влюблялись.
— Горинская! На УЗИ головного мозга.
— Мне?
— Ребенку.
Мне выдают второй халат и суконное одеяльце. Впервые несу на руках свою девочку. Нас ведут по подвальному переходу. Словно в бомбоубежище. Холодно, пахнет бойлерной. На стенах надписи и стрелки: «Вещевой склад», «Лаборатория», «Центральный корпус». С труб сочится вода, идет пар. Выходим на свет и оказываемся перед кабинетом. Вокруг женщины в тапочках и норковых шапках. Запахи пота и духов. Малышка хнычет. Нас вызывают без очереди, сестра кладет медицинскую карту поверх ребенка. Беззащитное темечко мажут гелем, водят по нему датчиком, на экране — серые пятна. Есть и черные.
— Мамаша, вам все понятно? Забирайте ребенка.
Ничего не понятно. Врач что–то пишет, что–то говорит, отдает сестре карту, мы возвращаемся. Мысли с трудом продираются сквозь извилины. Сопротивление мозга. Оно так сильно, что от мыслей ничего не осталось. Гипер… Какой–то гипер. Нейроинфекция в мозгу… Слезы текут уже по коленям. «Мамаша! Вы ведь не хотите вырастить дурака?!» С труб капает в местах изгиба. Я где–то слышала… Нейроинфекция… Ну, конечно: у лучшего математика нашей школы, у рыжего Лёвушки, нейроинфекция в мозгу! Третье место на всесоюзной олимпиаде…