— У тебя, значит, папа есть, а Чингизханчику отец не нужен?
— Какой он отец? Диван продал! Такой хороший был диван… Пишет: я в нашей комнате красиво покрасил. В ее комнате! Я не буду там жить! Скорей бы выписаться…
«Садитесь сюда. О, Борис…Россия… Что я могу поделать?! Я полна ею!»
Свекровь, понятно, старая ведьма, но как же родители… Меня такие принимали в октябрята: они были в пятом классе, я в первом. Как они могли?!
Как–то раз пингвины в полном сборе…
— Какая классная песня! Старинная…
В старой палате я бы посмеялась — теперь с раздражением объясняю:
— Гуля! Эта песня у нас в лагере была модной. А старинное — это то, чему лет сто.
Гуля сконфужена и старается сгладить неловкость. Когда телевизор поет Утомленное солнце, она кивает сочувственно:
— Улыбаешься? Молодость вспомнила?
Вот она и напросилась — завтра выписывают, а сегодня в отчаянии колотит подушку:
— Переехал! Он к ней переехал! Диван продал, от комнаты отказался. Все успел! Дурак, радуется, что кроватку купил.
Гуля не подходит к окну. На почерневшем снегу топчется «он» в черной шапке и черной курточке. Коренастый, чуть кривоногий, русые кудри. Такой молоденький… Я жестами показываю: твоя жена кормит, подойти не может. Вспоминаю, как мне когда–то хотелось, чтобы московский роддом оценил Лёню, а все говорили: «Совсем мальчишка».
— Гуля! Может, он чувствует, что ты его не любишь? Потому и жмется к матери?
— Я его не люблю?!
— Но, Гуля… Ты любила когда–нибудь? Хотя бы в детстве?.. — Я вижу, как она заливается краской, и догадываюсь: — У тебя была… несчастная любовь?!
Она вздыхает:
— Ничего не было. Мы с девчонками в лингафонном сидели, тут заочники, и Андрей спросил: «Ты мне не поможешь?» Потом в общежитии… они зашли к нам в комнату, у Альбины на стенке Мона Лиза, а Андрей говорит: «Лучше бы Гулю повесили». Сирени нам наломали…
Я перебиваю:
— Тебя что, не отдали б за русского?
— Андрей уехал неожиданно, так неожиданно, мы даже не попрощались. Им зачет автоматом поставили… Потом, когда он зимой приехал, сказал, что женатый, что думал обо мне, что жену вообще не любит. У него дочери пять лет! А весной молчал.
— И ничего не было?
— Меня рядом с ним колотило. Но он так относился… Все понимал… А к диплому я вышла замуж. — Последние слова Гуля произносит в подушку.
После родов рекомендуется лежать на животе.
Вот и все. Строгая женщина в длинных серьгах дает рекомендации по уходу. Разгружать шею, обматывать шарфиком, пошире разводить при пеленании ножки.
— Вам все понятно, мамочка?
Я воочию вижу, как велики глаза у страха, какие они бездонные, черные… До сих пор Гуле доводилось пеленать только кукол. Она больше не думает о свекрови — она думает лишь о том, что дочка несимметрично приступает, что шейка слабая… Прощается, как во сне. На крыльцо выходят по очереди: черная старушонка с черной сумкой, ее сын с белым свертком, перевязанным алым бантом, и Гуля с тремя бордовыми розами. Их ждет такси.
В наших горячих трубах размножаются сероводородогенные бактерии. Когда я приехала в этот город, мне казалось, что в ванной или на кухне кто–то все время портит воздух. У местной воды всероссийская слава. Мне сказал об этом близкий родственник, чья специальность «водоснабжение и канализация». В другом городе, на строительном факультете, он учил, что в горячих трубах Свердловска размножаются сероводородогенные бактерии.
Полгода назад я была девчонкой. Ложась в патологию беременных, решила: никому в палате не скажу, что мне тридцать пять и детей уже двое.
«Тем не менее, очень трудно разговаривать с человеком, с которым у тебя нет ничего общего, и не выдать себя, даже если ограничиться односложными словами».
Замаскироваться не вышло. Я не ожидала, что участвовать в «девчачьих» разговорах будет трудно. Теперь — без Любы и Гули — даже пытаться не буду. Дел достаточно: кормление, сцеживание, душ. «Тропик рака». Не отвеченные письма: «Ириночка, я в Америке, сижу в тренажерном зале, жду очереди в бассейн. Слава взял меня с собой на конференцию…»
Не знаю, как объяснить подруге в Германии, шефу в Москве и студентке в Красноуфимске, что мне здесь хорошо.
«Все заплесневело, загажено, но топорщится весельем и раздуто будущим, точно флюс».
Я совсем одна. Отбитый кафель в потеках ржавчины. Рассекателей всего два. У стока в полу скопились волосы и мыльная пена. Не знаю, как правильно назвать душ, не разбрызгивающий воду.