Другой тополь, стоявший у дома напротив, не стал раздваиваться слишком рано, сохранив до самой верхушки родовую кряжистость и узловатость. У него был надёжный тёмно–коричневый ствол, столь разумно разделивший свою мощь между детьми, что без труда держал все их побеги: всех внуков и правнуков, всех чад и домочадцев, всю крону, казавшуюся кудрявой даже без листвы. Этот чужой тополь давал себя обозреть, полюбоваться издалека, свой же торчал в окне фрагментами стволов, не успевавших сузиться из–за отсутствия перспективы. Можно было встать с кровати и подойти к окну, остудить лоб о стекло и расплющить нос, но и тогда не было видно ни верхушки этого дерева, ни основания, сползающего к корням, у которых покоились чиж и две белые мыши.
Декабрь
Чиж умер два года назад, умер в самый короткий день — прямо у неё на ладони. Перед этим нахохлился, растопырил пёрышки и надулся, как мячик. Маша первая заметила, что с ним что–то не так, начала канючить насчёт ветеринара. Ира как раз собиралась в гости. Это было небанальное мероприятие: требовалось дождаться няню с Лёлькой из садика, Зою со второй смены и мужа с работы. Ужин уже томился на столе, няня с Лёлькой вот–вот должны были появиться, самыми ненадёжными оставались Зойка и Лёня. Зоя, как всегда, не спешила домой после школы. Маша хныкала из–за чижа. Ира, уже не раз подходя к окну, видела, что вдали, в лужах фонарного света, кувыркаются в сугробах счастливые дети, разбросав на снегу портфели. С Лёней обстояло как обычно: «абонент» не отвечал или находился вне зоны обслуживания. Он мог явиться в любой момент, удивившись, что Ира в ту же секунду не срывается с места — он привык, что терпеливый водитель ждет в машине, часами не заглушая мотор.
Роль жены бизнесмена давалась с трудом: Ира и в новой жизни оставалась доцентом, снося периодические набеги заочников и терзаясь из–за недоданного детям тепла и желания не отстать в вопросах моды от других новых русских жён. Вот и сегодня, примчавшись из института, она пристроила кашу на плиту, метнулась в душ, чтобы смыть с себя пыль аудиторий, смыть энергию полсотни уставших взрослых людей, и принялась наряжаться. Если бежать за Зоей самой, можно проворонить Лёнино возвращение, испортить настроение и макияж. Если отправить Машу, потом придётся дожидаться обеих.
Брала досада оттого, что не успела за Лёлькой. Дорога из садика домой была самым лакомым кусочком: пять кварталов доверительных разговоров в ритме маленьких детских шагов. Ира держала Лёльку за ручку, и её прямо–таки распирало от гордости. Казалось, все прислушиваются к Лёлькиной болтовне, завидуют ее счастью. Счастье было явлено как чудо, она не вполне верила в чудеса, и, если рассказывала об этом, то всегда с оговорками.
Задержка
— Сколько у вас было родов, женщина?
— Двое.
— Дети живы?
— Да.
— У вас что, второй брак?
Врачи пытались разгадать, зачем ей третий ребёнок. Услышав, что брак по–прежнему первый, проявляли участие: «Муж мальчика захотел?» Ира оправдывалась: «Никого он не захотел, самой жалко. Не могу сделать аборт». Этого врачи не понимали — профессия отучила врачей понимать такие вещи.
Когда Зойке исполнилось пять, Ира вдруг спохватилась, что у неё больше не будет маленького ребенка. Существа, так чудно пахнущего грудным молоком и детским мылом, что хотелось вдыхать и вдыхать этот запах, ощущая губами пушок на пульсирующем темечке. Существа с такой нежной кожей, что было боязно ее зацепить огрубевшими от стирки руками. Она опять потратила свое волшебное время на борьбу с бытом, семьёй и личными комплексами…
«Больше не будет» означало, что Ира выполнила интеллигентскую норму: она выросла вдвоем с сестрой, Лёня — вдвоем с братом, у всех знакомых было не более двух детей, кроме случая младших–близнецов. Ира уже смирилась со своей материнской бесталанностью, с неумением сидеть дома, лечить заботой и лаской, слушать глупые истории, вырезать фигурки для ёлки. И вдруг… Нет–нет, она не обрадовалась, а запаниковала. К тому же муж был уверен, что они выполнили норму и Ира знает, как поступить. Он слишком хорошо помнил её предпраздничную стрижку.