Ира пыталась остановиться, но азарт уже охватил ее: вот и ножницы. Пусть! Пусть все видят. В этом городе до нее никому нет дела. Отделила прядку, вдохнула поглубже — ну, конечно: Маша резала поролон! Тупые ножницы с разболтанным гвоздиком беспомощно скользили, перегибая мыльную прядь. Два конца, два кольца… Ничего, ничего, она сожмет их за кольца, главное — волосы натянуть, перпендикулярно, вот так, даже больно — ра–аз, ра–аз,… рраз!.. Как хорошо, будто ветер поцеловал… Теперь опять сжать покрепче. Под корень, одну за другой, Ира срезала намыленные пряди, — пусть осветляются отдельно от нее. Ножницы прямые, голова круглая — предельный переход, стрижка лесенкой, еще хуже, чем Машин поролон. Обнажались виски, затылок, вихри воздуха захватывали все новые пространства. Она чувствовала себя Гингемой, затеявшей ураган внутри пещеры. Кто мог подумать, что в этом скворечнике столько воздуха…
Чудо (июнь)
«Если ты есть, если только ты есть, сделай так, чтоб этого не было…»
— Иркин, поступай, как хочешь, я же не заставляю… Ну, что такой похоронный вид?!
«Похоронный»! Какой еще может быть вид? Она отложила две пеленки, начала утюжить ночную рубашку. От утюга шел жар, Лёня, уже опрысканный одеколоном, ходил кругами по комнате. Даже сквозь ком тошноты одеколон разъедал бронхи. Она не станет сегодня жаловаться, просто будет тщательно гладить — вот так и вот так, острым носом в мягкие складочки — она никуда не спешит.
— Слушай, если ты идешь, давай скорее, у меня в одиннадцать встреча. Дай, я выглажу, одевайся пока.
Он поставил тяжелый утюг на оборку, она бросилась спасать.
— Ты что делаешь?! Я не пойду с такими заломами!
— Да все нормально, посмотри, ну какая разница? Будем плакать из–за рубашки?
И правда, какая разница? Надеть чистую рубаху, чтобы тут же все испоганить. Как на плаху.
— Ты не знал, что к гинекологу наряжаются?
— Перестань. Давай спокойно поговорим.
— Ты уже столько сказал! Ты не хочешь.
— А ты? Ты хочешь? Не дали грант, дадут другой, сейчас полно возможностей — так ты решила стать матерью–героиней. Только Зайкин подрос…
— Я ничего не решила.
— Ты хоть объясни! Мы хотели троих? Снова сидеть дома и стричься наголо?
— Стричься наголо… Подожди–ка, чуть не забыла… Минут десять подожди еще…
Она зажмурилась, выйдя из подъезда. Пахло землей, подметенным асфальтом. Свет восполнял недостаток тепла. Вспомнила, как легко шагалось с папой в детсад: голым коленкам слегка прохладно, но солнце ласкает, и верится в теплый день. Хорошее сегодня небо. «Иже еси на небеси, иже еси…» В детстве казалось, «иже еси» означает «если ты есть», теперь–то знала, «иже еси» — это «сущий». По–прежнему не знала, существует ли, и молилась, вкладывая детский смысл: «Если ты есть на небесах, если ты есть …»
Вот уж за трамваем–то она точно не побежит, сколько б ее ни тянули за руку. Думает, незаметно?
— Все, я решил, пошли домой. Я не могу тащить тебя силой, — он повернул в обратную сторону. — Сейчас–то ты что упираешься?
— Просто тошнит, и ремешки на босоножках… Я не пойду домой.
— Я уже совсем не пойму, чего ты хочешь.
Господи, как она понимала, чего не хочет! Не хочет на аборт, это точно. Но не потому же, что муж спешит на работу!
Хоть бы трамваи остановились, что ли… Или бы в консультации прорвало трубу.…
— Я подожду здесь, на лавочке. Предупреди, если долго.
Сонная регистратура, настороженное трюмо, пронумерованные двери, двери, двери… Здесь ждут.
— По талонам?
— Живая очередь.
— Мини–аборт, не температурим? Валерьянку берем дружнее!
Забыла тапочки. За дверью звякает… Лучше на воздух.
— Ну, ты что?
— Седьмая в очереди. Дай анальгин. И ношпу дай. Схожу еще посмотрю… Теперь четверо передо мной. Дай еще на всякий случай. Жарко… Вон ту белую в сарафане видишь? Она уже все.
— Ирин, так невозможно, что ты бегаешь? Я поймаю машину — я же вижу, что ты не хочешь.
Она хотела, чтоб он не хотел… или хоть кто–нибудь, кроме нее. «Отче наш, иже еси на небеси…»